Бомб у него не было, видимо, возвращался «хеншель» домой и решил немного подработать на стороне. Идейный летчик попался. Пока не расстрелял остаток патронов по мечущимся в ужасе людям, не успокоился. И только потом улетел, оставив после себя полтора десятка убитых и два десятка раненых.
Дальше шли молча.
Трудно что-то говорить, когда пришлось оставить в овраге двенадцать тяжелораненых товарищей. Противно не то что разговаривать, даже смотреть друг на друга противно. Кто-то пытался возражать, но Севка сказал, что сердобольные могут остаться с ранеными.
А он, лейтенант Залесский, обещает, что при первой же возможности отправит сюда санитаров. Или самолет. Севка сделал пометку на карте и обвел взглядом угрюмо стоявших бойцов, приглашая вызваться добровольцев.
Как ни странно, но двое остались.
Один – студент-медик, ушедший на фронт прямо из института, и шустрый мужичонка с бегающими глазками под мохнатыми бровями.
– Ты осторожнее с ним, – тихо сказал Севка студенту перед уходом.
– Он может и тебя…
– Я справлюсь, – так же тихо произнес студент. – Если получится, вы и вправду пришлите кого-нибудь сюда. Дня три мы продержимся…"
"Севка приказал оставить раненым почти всю воду, продукты и незаметно сунул студенту «вальтер», который когда-то, через семьдесят лет, ему дал Евграф Павлович.
Дальше они двигались по ночам, выхватывая еще и по два-три часа после рассвета и до заката.
Севка шел сбоку от колонны, положив руки на автомат, висевший на шее.
Костя следил за людьми с другой стороны. Как овчарки за стадом. Тут Орлов был прав – в одиночку ни один из них не справился бы. Люди или разбежались бы, или уходили бы в сторону, чтобы не надрываться так, не выкладываться.
Либо придушили бы на привале.
Они не понимали, зачем так спешить. А Севка не объяснял. И что он мог сказать? Родина зовет? Так она и подождать может, Родина… Она большая, даже слишком большая. И слишком интернациональная, решили многие, когда группа конных калмыков обстреляла колонну, ранив троих и убив одного бойца.
Дружный залп в ответ выбил из седел и положил вместе с лошадьми пятнадцать калмыков, трое бойцов быстро сбегали к лежащим и штыками добили раненых. Нечего их, сволочей, жалеть, сказал старшина-артиллерист угрюмо. И остальные согласились с ним.
Никто этих гребаных буддистов не заставлял нападать.
К утру десятого августа по старому проселку они вышли к Трехозерью.
