Ему нужно было преодолеть препятствия. Ему нужно было доказать себе и остальным, что он может, что он способен выдержать если не все, то многое.
Раз или два в неделю ему приказывали переодеться в чистое и отправляли вместе с Никитой или Костей сопровождать комиссара. В Москву. В города и деревни области, к фронту. Иногда позволяли садиться за руль вместо Петровича.
Севка молча выполнял приказы, коротко отвечал на вопросы и никогда не задавал своих.
Он здесь временно. Это нужно помнить. Он здесь временно. Это главное.
Он найдет способ вырваться отсюда в свое время. Правду сказал комиссар, соврал ли – это неважно. На самом деле Евгений Афанасьевич поставит условие об эвакуации Севки в будущее при переговорах с Орловым или это Орлов предложит Севке сдать комиссара за путевку домой – неважно. Важно то, что Севка решил.
Он сделает все, чтобы вернуться в свое время. Нужно будет убить? Предать? Он готов.
Во всяком случае, Севка был в этом уверен. На все сто.
И в тот октябрьский день он был в этом уверен.
Легко прошел полосу препятствий, отстрелялся из «нагана» и «ППШ», а после обеда без волнения стал готовиться к рукопашному бою. Но вместо инструктора за ним в столовую зашел Никита.
– В подвал, – сказал лейтенант.
Севка молча встал из-за стола. Кормили его плотно и, как заподозрил Севка, не без умысла заставляли набивать желудок перед физическими тренировками и боями. Был у них свой расчет. «И черт с ними, – решил Севка. – Черт с ними со всеми».
Следом за Никитой Севка спустился по лестнице.
Перед той камерой, где когда-то, миллион лет назад, целую неделю Севку допрашивали и где его обрабатывал покойный массажист, их ждал комиссар.
– Здравствуйте, Всеволод, – сказал комиссар.
– Здравствуйте, Евгений Афанасьевич! – ответил Севка.
– У вас сегодня экзамен в некотором роде. – Комиссар еле заметно дернул щекой.
– Чистописание?
Севка проигнорировал неодобрительный взгляд Никиты. Это пусть лейтенант психует, как хочет, а Севка будет вести себя так, как знает. Не нарушая, естественно, субординации и не хамя, но полностью сознавая свою независимость.
И время от времени демонстрируя ее.
В конце концов, когда Севка родился, комиссару было уже далеко за девяносто… Если он вообще дожил до Севкиного рождения, не умер от болезней, не погиб в бою или не был расстрелян за антисталинизм или, наоборот, как пособник и кровавый палач.
– Чистописание? – переспросил комиссар. – В какой-то степени. Там, за дверью, вас ждет человек…
Сердце Севки дрогнуло.
