Злость – да, испытывал. Злость на себя, на этого старца, на все мироздание… Но не мог же он сказать «ухожу со злостью»? Так в книгах и фильмах никто не говорил. И в жизни не говорил.
Севка хотел сказать «удовольствием», но не успел. Лицо старика вдруг изменило выражение с яростного на удовлетворенное, а палец его, сухой и мосластый, указывавший направление движения, вдруг дернулся к Севке, а тот не успел отреагировать. Увидеть, что палец метнулся к его горлу, увидел, а меры принять не успел.
Палец ударил в ямочку под горлом.
И Севка замер. Потом стены комнаты качнулись и поплыли вверх, к потолку, который взметнулся к зениту и пропал, растаял в сером тумане.
Паркетный пол медленно поплыл навстречу Севке. Замер в нескольких сантиметрах от лица. Какая-то сила перевернула Севку на спину.
Затылок стукнул о пол.
Из сгустившихся сумерек вынырнуло благообразное лицо старика, приблизилось. Губы шевельнулись.
– …слышите? – разобрал наконец Севка.
– Что?
– Вы меня хорошо слышите? – повторил Евграф Павлович.
– Да.
– Сейчас вам будет очень больно, – сказал старик. – Так больно вам еще никогда не было…
Старик не соврал.
Время остановилось, воздух застыл.
Была боль, и если после общения с массажистом Севка решил, что знает о боли все, то сейчас понял, что ничего о ней толком не знает. Он даже кричать не мог – боль парализовала его полностью, от голосовых связок до пальцев ног.
Но и беспамятство тоже не приходило, Севка все видел, все понимал и ничего не мог поделать.
– А теперь вот так, – сказал старик, чуть коснулся шеи Севки, и боль… Нет, не ушла.
Оставаясь всеобъемлющей и неотразимой, она стала совсем другой. Новой. Ненадеванной. – Вы еще слишком молоды, уважаемый Всеволод Александрович. – Старик поддернул брюки и присел возле Севки на корточки. – И вы еще не понимаете, что все свои мысли лучше держать при себе, складировать, систематизировать и препарировать. Вам показалось, что вы все поняли?
Севка попытался застонать хотя бы для того, чтобы убедиться – еще не умер, еще может хоть что-нибудь, кроме как испытывать эту проклятую боль.
И с ужасом понял, что ничего и не может.
– Вас оставили в живых, юноша, потом наградили орденом, и вы решили, что зачем-то нужны. И подумали, что можете теперь демонстрировать характер. Это, наверное, логично. Если бы хотели убить – убили бы. Вы ведь так подумали? Да расслабьтесь вы!
Старик прикоснулся к Севке, и боль исчезла. Разом. Вот только что распирала тело и мозг Севки – и вдруг пропала.
