Я пошире расставила ноги, не удержавшись и проведя пальчиками по своей промежности, дрожа в унисон с ним и водя ладонью по напряженному члену."
"— Бляяяя… Ну чего ж ты делаешь-то? Ну нельзя же сейчас… — выдохнул он, не отрывая взгляда от моей ладони на своем члене, а затем увидел, как я потираю пальчиками себя, раздвигая, добираясь до клитора, подрагивая бедрами, и зарычал. Подхватил меня под попу, усадил на стиралку, и, не отпуская моего плывущего, ждущего взгляда, резко вошел. И опять прострелило болью, освобождающей и одновременно принуждающей двигаться, чтоб утолить ее, прекратить.
И в этот раз Аслан вообще не спрашивал, больно мне или нет, он знал. И только крепче сжал руки на моих бедрах. И двинулся, все так же глядя в глаза своим черным безумным взглядом, и я затряслась уже не столько от желанного болезненного вторжения. Сколько от выражения его глаз. Жестокого. Подчиняющего. И даже… Наказывающего. За самоуправство. За то, что принудила, настояла на своем. И меня от этого дополнительно огнем палило, жгло, дышать мешало.
Я потянулась к нему, чтоб поцеловал, но он не стал. Схватил меня за основание косы, выгибая, выстраивая так, как ему хотелось, опять впился грубо и жестко в шею, не прекращая размеренно и глубоко двигаться во мне. И только через какое-то время, обцеловав плечи, шею и скулы, он добрался до губ, всасывая их глубоко и жестко, двигая языком в едином ритме с членом во мне. И это отключило последние тормоза, последнее соображение. И я впилась в него, не желая, чтоб останавлявался, чтоб прекращал, стремясь заставить двигаться сильнее и быстрее.
И он понял без слов, как надо, как мне необходимо. Наверно потому, что ему тоже было это необходимо. Движения становились все сильнее, член бил внутрь меня с оттяжкой, болезненно и быстро, а я умирала опять от удовольствия, только крепче сжимая его ногами, только жарче целуя, и стоны мои слышал наверняка весь стояк. И крик мой, когда мир в очередной раз так желанно распался на куски, тоже слышали.
И плевать. Плевать. Аслан сделал еще несколько движений по инерции и замер, дыша тяжело и тихо ругаясь сквозь зубы. А я только улыбалась, прижимаясь к нему мокрым телом, чувствуя приятную боль в промежности, ломоту в мышцах и абсолютное, нереальное, опустошительное удовольствие.
Вернувшаяся в районе часа дня бабушка посмотрела на нас, мирно пьющих на кухне чай, покачала головой и поздравив с наступившим Новым годом, ушла к себе.
