– Живой! – крикнула Маша.– Добей его, Петр!
Синекожий не сопротивлялся. Лежал, тихо поскуливая. Наверное, так звучит их плач. Лишь тонкие пальцы хрустели, все крепче сжимаясь на Зерне.
– Да что у вас за беда, зачем вам-то! – закричал я.
Существо стонало, вжимаясь в скалу. Свет Зерна был почти не виден, скрытый ладонью.
– Добей! – повторила Маша.
– Ты сможешь? – огрызнулся я. Она промолчала.
– Надо…– вдруг прошептало существо.– Надо. Очень. Очень. Надо. Очень…
Рваная речь существа была не огрехом перевода, мы сейчас понимали друг друга безошибочно.
Сам строй мысли… сама их природа… они слишком далеки от нас…
– Плохо… Очень. Очень. Плохо. Плохо. Смерть. Наступает. Смерть. Наступает…
То ли я не могу понять их эмоции, то ли они не передаются этим пластинчатым ртом, и только слова остались на долю чужака, бессмысленные и жалкие, никогда ему меня не переспорить, как я не переспорил Кэлоса, и Кэлос ушел навсегда, киборг перестал играть в человека, а мир синекожих прекратит жить… да, я верю, у них и впрямь беда, может быть, похлеще нашей, только что мне за дело до их беды, я же должен спасти свою Землю…
А те, кто придет потом, вольны благословлять меня или проклинать, замаливать грехи или насмешливо улыбаться вслед исчезнувшей расе… Интересно, от чего зависит, будут они каяться или улыбаться? Как бы посмотреть туда, вперед, в мир, что будет солнечным и ясным, как увидеть выражение их лиц?
Как решить?
– Дай,– сказал я.
– Дай. Надо. Надо. Надо.
Ладонь разжалась. Я взял крошечный шарик.
Нет, он оказался не холодным, теплым… чуть теплым.
И все же – не холодным.
Комок мягкого огня. Зародыш Врат.
Маша вздохнула у меня за спиной. Протянула руку – и отдернула. Прошептала:
– Да будь они все прокляты… Петр, давай, уходим…
Я не шевелился. Маша отошла к Кэлосу, нагнулась, поднимая тело. Краем глаза я видел, как она тащила его к флаеру.
Как ты сказал, Кэлос? Каждый приходит в Тень по-своему? Кто мольбой, кто трудом, кто грабежом? Не надо волноваться?
Я посмотрел – туда, куда не заглянуть, в далекое далеко.
Потомки улыбались.
– Будь оно все проклято,– согласился я с Машей.
Протянул Зерно синекожему."
"Фасеточные глаза замерцали, поплыли, отражая свет Зерна.
– Даешь? Возвращаешь?
– Возвращаю. Даю,– признал я.
И бросил Зерно в подставленную ладонь, в жадно сжавшиеся пальцы, мигом укрывшие то, что было нужно нам обоим.
Вот только свет не пропал. В моей ладони, будто приклеившись к коже, мерцала еще одна огненная горошина.
