Слегка коснулась ее плеча и ласково произнесла:
– Пиши, пиши, милая, отказную… Сама меня потом благодарить будешь.
…Мишаня был против. Категорически. Кричал: «Это наш ребенок! И мы его вылечим! Слышишь, вылечим!..»
Однако Лена еще раз поговорила с врачихой. Та подтвердила свой неутешительный прогноз. И Лена перетянула грудь, чтоб избавиться от молока. И сказала: она готова подписать документы на отказ. А Мишка – что Мишка? Он ей не муж, никто. От него никаких подписей не требуется, и спрашивать его никто не станет.
Прежде чем подмахнуть бумаги, правда, Лена потребовала: пусть ей покажут дочку. Увидела ее – опутанную какими-то трубками… с кожей синеватого оттенка… сморщенную… страшненькую – и не почувствовала ничего. Не дрогнуло сердце. Не захотелось бороться за этого ребенка, несмотря на все ужасные диагнозы.
Еле дождалась, пока подготовят документы и выпишут из роддома. А на следующий же день позвонила Макару – телефон свой он ей оставил.
И выдохнула:
– Это Лена из Сочи. Знаешь… если ты не передумал… я… я могу приехать.
Макар не удивился. Спокойно и властно велел:
– Вылетай первым же рейсом. Я тебя встречу. Деньги на билет переведу телеграфом.
С Мишаней Лена даже не попрощалась.
* * *Елена Анатольевна вздохнула. Тихо произнесла:
– Я не хочу перед тобой оправдываться. Поздно, да и бессмысленно. Но я считаю, ты должна знать. Почему я сделала это. Почему оставила тебя в роддоме.
Маша молчала. Кривцова продолжала свой спич:"
"– Мне и в голову не приходило, что все это подстроил Макар.
И эти страшные диагнозы никогда не существовали. Я считала, что родила безнадежного инвалида, и была уверена: то, как я поступила, единственный возможный выход. Иногда, правда, думала: а может, надо было забрать тебя? Несмотря на все эти жуткие болезни?.. Но что бы из этого вышло?.. Я – девчонка совсем. С родителями мы жили плохо. Мишаня тоже молодой мальчик… Денег нет. Ничем облегчить твои страдания я все равно бы не смогла. Врач ведь сказала: ребенок все равно умрет. Дала тебе от силы год жизни…
Маша пожала плечами:
– Даже если ситуация была безнадежной, я бы провела этот год в семье.
И в любви. Только и всего.
– Да не было бы никакой любви. И семьи – тоже не было, – вздохнула Кривцова. – Зачем себя обманывать?
– Лиза мне как-то сказала не характерное для ее возраста слово: мезопедия, – усмехнулась дочь. – Патологическая ненависть к собственным детям. Сказала про вас.
– Нет, – спокойно возразила мать. – Ненависть – это совсем не то слово.
