Я выбираюсь из машины и на ватных ногах тащусь к дверям. Навстречу мне попадаются какие-то малолетки, парни лет по пятнадцать-шестнадцать, которые удивленно таращатся на мои драные колготки.
Я прохожу мимо них, как пьяная, а в спину мне несется дурацкий гогот. Им весело, они видят только всклокоченную тетку и дырки на коленках, им и невдомек, что у кого-то только что чуть жизнь не сломалась.
Я вваливаюсь в туалет, запираюсь на задвижку и, едва дыша, подхожу к зеркалу, местами заляпанному мыльными разводами. Там отражаюсь не я, а нечто несчастное, растрепанное с глазищами на пол-лица и дрожащими губами.
"
"Открываю воду и умываюсь. Вода такая ледяная, что щиплет щеки, но я продолжаю плескать себе на лицо. Снова поднимаю взгляд на зеркало. Лучше не стало. Все такая же некрасивая, испуганная, жалкая. В сердцах брызгаю на свое отражение:
— Так тебе и надо, дура! — и начинаю переодеваться.
Старые колготки отправляются в мусорное ведро, а новые оказываются мягкими, теплыми и с начесом. Чтобы не мерзла. Вроде мелочь, а в груди давит.
К Денису я возвращаюсь притихшая и унылая. Он сидит с закрытыми глазами, привалившись к спинке, при моем появлении поворачивает голову, не отрывая затылка от подголовника, и тихо спрашивает:
— Жень, это что вообще сейчас было?
— Давай чуть позже. Я только успокоилась. Мне надо Маринку забрать и не напугать своей перекошенной физиономией.
Он смотрит некоторое время, потом кивает, соглашаясь. Мы едем в сад. Я смотрю в окно, рассеяно перескакивая взглядом с объекта на объект, и пытаюсь не думать, не вспоминать то, что произошло на собеседовании.
Мне кажется, я до сих пор чувствую запах Седова. У него дорогие духи, но этот аромат въелся в мою память, как нечто отвратительное, горькое, пахнувшее безнаказанностью и развратом, вызывающее острый приступ ненависти.
— Идем? — спрашиваю Дениса, когда останавливаемся возле садовских ворот.
— Иди одна.
— Как же Сережа?
— Он сегодня не в саду, — произносит и как-то горько пожимает губы.
— Почему?
— Позже объясню.
После того как ты про того мудака расскажешь.
— Это шантаж.
— Он самый. Иди уже давай.
Я бегу в садик, забираю Маришку, торопливо кутаю ее в комбинезон, попутно отвечая на вопросы не в меру болтливой Ольги Алексеевны. Я так стараюсь вести себя как нормальная, адекватная, просто немного уставшая женщина, что мне это даже удается. Воспитательница, поглощенная обсуждением утренника, ничего не замечает, только перед выходом вручает очередной листочек со стихотворением.
