«Влюбленная акула» догоняла повисшую над горизонтом звезду, слева темнел берег, близкий и ненужный, а они говорили о войне. Алва никогда не проигрывал, никогда! Кто же мог подумать, что он сложит оружие?!
– Не понимаю, – виконт стукнул кулаком по столу и сам себе удивился, – ни кошки не понимаю!
– Выпей, – велел Бонифаций. – Ты с маршалом с весны болтался, неужто не приметил ничего?
– Разве по нему поймешь, – махнул рукой Марсель и осекся.
– Так! – встрепенулся Бонифаций. – Воистину на дне кладезя камень драгоценный показался.
Что ты вспомнил?
– Я не вспомнил, – пробормотал Марсель, – просто... Показалось.
– Не такой уж ты и пьяный, – назидательно произнес епископ, – чтоб казалось. А ну говори, чадо.
– Вечер, – не очень уверенно произнес Марсель, – вечер перед тем, как он ушел... Рокэ прислали гитару, принцесса Юлия прислала. И он на ней играл. Пел и играл... а раньше отказывался... Нас пятеро было: дядюшка Шантэри, Луиджи, Герард, я и Рокэ... Раздери меня закатные твари, если он уже не решился! Дал титул Герарду, велел ни на кого не оборачиваться.
Песни эти... Как вспомню, мороз по коже, он прощался с нами, а мы не поняли... Ничего не поняли!"
"Виконт оперся локтями на стол, глядя в лицо епископу. Нос у Бонифация был красивым. Большим, красивым и в фиолетовых прожилках. Человеку с таким носом можно доверять. Валме потряс головой и прошептал:
– Знаете, что Рокэ про... про Фердинанда говорил? «Создатель, храни Талиг... а если не он, то я!» С ума он сошел, что ли!
– Безумие есть кара Божия, – буркнул Бонифаций.
– Алва Богом отмеченный, но не убитый. Голова у него работает почище, чем у нас с тобой. Раз сделал, что сделал, значит, нужно было. А вот то, что не сказался никому, плохо. Ибо как искать кольцо, не зная, где его обронили, и как найти зверя, не зная, где он прошел?
Где он прошел, как раз известно. Где он прошел, остались трупы и сплетни, из которых лет через двадцать вылупится легенда. Рота таращащихся на казнь уродов превратится в армию, Фердинанд из хомяка станет орлом, даже Моро побелеет.
Марсель хлебнул касеры, чуть не поперхнулся и тут же хлебнул еще.
Бонифаций шумно вздохнул, словно лошадь, и покачал седеющей головой.
– Багерлее – не Рассвет, сыне, как вошел, так и вышел. Был я там и вернулся, как святой Адриан из пещер Гальтарских.
– Вы? – возопил Валме сквозь полынную дымку. – В Багерлее? За что?!
– Ни за что, – нахмурился епископ, – а положа руку на сердце, за все.
