– Да вот это ему сама скажешь, как осмотришь, – усмехнулся Слава. – Но честно признаюсь тебе, по нашей дружбе, – спасать нужно парня. Только ты, при твоем медицинском таланте, и сможешь это сделать, Лизунчик! Пусть на сегодняшний вечер Сережка останется с нами? Поверь мне – не пожалеешь. Да втроем и веселей будет.
Лизка еще раз внимательно осмотрела «первоходка» и, покраснев, согласно кивнула.
* * *Мулла стоял на улице и глядел на освещенное окно Лизиного кабинета. Если зажжет настольную лампу – значит, сговорились.
Если нет – плохо Дело. Но Мулла был уверен, что Лизка не сможет устоять перед столичным ухарем-красавчиком Сережкой Гурьевым по кличке Бобыль. Конечно, покривил душой Харцвели-скульптор – никакой Гурьев не первоходок, уже третий срок мотал он, и не за мошенничество, а за самый что ни на есть грабеж и разбой. Квартирный был вор, налетчик. Специалист по сталинским высоткам и элитным новостройкам, по супермаркетам и обменным пунктам. Взяли его в Москве, на Речном вокзале, прямо в квартире на втором этаже, куда он забрался с улицы.
Судя по Сережкиной трепотне, язык у него был подвешен хорошо, парень часами мог чесать и про футбол, и про теннис, и про биоорганическую химию, и про способы приготовления клюквенной настойки на спирту. Такие говоруны горячим бабам нравятся. Мулла лично посоветовал Славке-скульптору в групповухе свести Лизку с Гурьевым, а потом и еще с четырьмя новенькими – тоже московскими «интеллигентами» с длинным хером. Тем более что те с превеликой радостью согласились окучивать похотливую телку в белом халате: им-то только этого и не хватало; мужики от радости аж завыли, узнав, чего хочет от них Мулла.
Минут двадцать простоял Мулла под окнами лазарета. И поспешил к себе в барак лишь тогда, когда у Лизаветы выключился верхний свет и тускло замаячила настольная лампа. Сговорились!
* * *– Давай-давай! – шептала, постанывая, Лиза. – Здорово получается! Трахни меня, Сереженька, трахни как следует! Вспаши меня! Пропори меня насквозь! А ты, Славчик, давай своего хорошенького мне в ротик, дай я его пососу, дай скорее.
Харцвели с Гурьевым при этих словах воспламенялись еще больше и не могли нарадоваться на свою подружку. Гурьев-Бобыль обратил внимание, что толстозадая и пухлогрудая медсестра во время полового акта начинала громко наговаривать всякие скабрезности, чуть не матом ругаться. Эти заклинания, похоже, помогали ей распалиться. Да и он сам от этих слов приходил в необычайное возбуждение.
