Подполковник, криво улыбаясь, продолжал наблюдать за действиями молодого офицера охраны. Эх, Чиграш, Чиграш, птенчик еще. Об эту крепость разбивались и не такие пернатые! Но старлей не сдавался и, размахивая пистолетом, кричал в толпу зеков:
– Кто думает так же, как вот этот ублюдок? Ну?!
Прозвучал выстрел. Раскатистый звук заставил псов забрехать усерднее, а колонна невольно уплотнилась.
– Ты патроны понапрасну не трать, лейтенант. И всех под одну гребенку ублюдками не причесывай. А патроны тебе еще могут пригодиться… чтобы пустить себе пулю в лоб, – злобно зашипели со всех сторон из толпы.
– Сказано тебе было: не пойдем, значит, не пойдем!
Беспалый, наблюдавший за этой сценой, зло и витиевато выругался – вот удружил капитан с этапом, упрямые попались, еще даже и приехать не успели, а уже за свое. Хоть бы поспрашивали как следует, к кому на зону их прислали. Что, мол, подполковнику Беспалому Александру Тимофеевичу их доверили, на воспитание и перевоспитание. Ну, держись у меня, сучье отродье.
Старший лейтенант Сушков сделал несколько быстрых шагов в сторону говорившего: тот, в мохнатой неуставной шапке, в длинном тулупе с высоким воротником, закрывавшим почти половину лица, выглядел очень возбужденным и рассерженным; казалось, даже снег под его подошвами поскрипывал сейчас по-особенному зло, неистово.
Остановившись напротив парня с изуродованным лицом, старлей, уже сильно запинаясь, прокричал:
– Все пойдете туда, куда я приказал. И если потребуется, то прямиком в карцер.
Ответом на слова старшего лейтенанта были ухмылки – такие кривые губы и прищуренные наглые глаза, что старлей почувствовал себя опущенным в дерьмо.
Зеки стояли тесной сплоченной группой. Даже внешне они были похожи друг на друга – высохшие, с обмороженными лицами и обветренной кожей, словно крепкая горная порода, о которую легко затупить любой нож самой прочной стали. Серьезный собрался народ на этой глухой северной станции: суровый, злой, многое повидавший и испытавший на своем веку."
"Правда, были среди них несколько парней очень странного вида.
Особенно один, небритый здоровяк лет тридцати пяти в черной, до пят, изношенной овчинной дохе, который стоял на нетвердых ногах, ничем не интересовался и все время молчал, пока прочие базарили между собой и цапались с охраной. В его глазах затаилось бессмысленное выражение непонятной тоски – точно он не видел и не слышал происходящего вокруг. «Больной, что ли? Зомби какой-то», – мельком подумал старший лейтенант.
