Василий Кузьмич, как он выражался, «оставил практику», амбулатория закрылась, хотя к Нюране время от времени обращались за лекарской помощью. В сложных случаях доктор подключался, если был трезв. Но трезв он бывал редко, а пьяненьким страдал провалами памяти и болтливой суетливостью.
Нюраня как могла руководила хозяйством, дядей Федотом и дядей Акимом, которые напоминали старых коней – не сегодня-завтра лягут на борозде и помрут. Сажали и сеяли только на прокорм, сено заготавливали для двух коров, овец не держали, гусей не разводили, осталось два десятка кур.
Нюране надо было прокормить долгой зимой всего шесть человек, она не представляла, как умудрялась мать сытно содержать большое семейство, помогать родне, делать коммерческие запасы, вести торговлю. Дочь явно не в мать пошла – не обладала Анфисиной сметкой, умением планировать текущие дела и на перспективу. Энергия била из Нюрани ключом, но не так, как у молодой Анфисы – в одну точку, а брызгала во все стороны.
Окруженная стариками, Нюраня не поддавалась их унынию и радостно встречала каждый день.
Утром щебетала как птичка, вечером, усталая и возбужденная, засыпала с улыбкой на губах. Она была счастлива: красива, молода, влюблена и мечту имела. Бегала в сенник на тайные свидания с Максимкой Майданцевым. Про их тайну знало все село, ждали, когда наконец поженятся.
– Нюрань, когда поженимся? – спрашивал очумелый от поцелуев Максимка.
– Ты ж знаешь, – жарко и мелко дышала разгоряченная Нюраня.
– Знаю, на дохтора желаешь поехать учиться.
Ну, допустим, выучишься, а потом что?"
"– В Погорелове настоящую амбулаторию открою, буду людей лечить, тогда и поженимся.
– Это когда ж «тогда» будет?
– Не знаю! Чего пристал? Максимка, я про женские половые органы все знаю, а про мужские Василий Кузьмич мне ничего не рассказывал. Покажи, а?
– Нюр, ты дура? – возмущался Максимка. – Покажи ей!
– Это просто органы тела.
– Иди у быка смотри на органы.
– Вряд ли у тебя, как у Буяна, – хихикала Нюраня.
– Проказница! – целовал ее Максим.
– До чего ж ты меня измучила!
Она взяла с него обещание, что в своих ласках он не перейдет последнюю черту. И делала все, чтобы его к этой последней черте подтолкнуть.
Когда Максим совсем терял разум, дрожал, стонал и рычал, Нюраня принималась твердить:
– Ты слово дал! Ты обещался!
Максим с рыком откатывался, зарывался головой в сено. Нюраня не знала, радоваться ей или печалиться, за черту хотелось отчаянно.
– Не обижайся, ну! – толкала она его в плечо.
