Жизнь Степана распалась на две составляющие: руководство коммуной, тяжелый, но и радостный труд, конкретные результаты, реальные люди, поверившие в Степана и не пожалевшие о том, что доверили ему свою судьбу; и голос партийной совести, который требовал открыть глаза кабинетным мечтателям. Эти две составляющие вступили в противоречие. Степана обвиняли в политической близорукости, в непонимании политического момента – так уже было, в свое время и Учитель, Вадим Моисеевич, ему пенял. Голос совести становился все тише, потому что вместо того, чтобы по конкретности Степановых рассуждений действовать, ему в коммуну стали присылать проверяющих.
Нашлись в Омске охотники, желающие схватить за жабры того, кто «личным примером». Всегда находятся завистники. Им даже без личной пользы, а чтобы назло выскочке.
Степаново «назло» было личным и суровым. Данилка Сорока.
Данилка в двадцать восьмом году вернулся с Васюганских болот мужественным героем, вел себя хитро. При каждом приказе начальства брал под козырек, сверкал глазами: «Будет исполнено!»"
"Его ненависть к Степану Медведеву нисколько не уменьшилась, напротив, окаменела.
В восемнадцать лет Данилка хватался бы за наган, топор, тесак, вилы – пер бы напролом в жажде крови обидчика. Данилка тридцатипятилетний хотел с оттягом насладиться – так, чтобы врагу ни вздоха облегчения не светило.
Но и Степан Медведев был уже не юношей. По молодости он жилы рвал бы, доказывая свою правоту с трибуны партконференций, слал бы «Записки…» не только в окружной комитет партии, но и в ЦК, в Москву.
Теперь же сделал выбор.
Прасковье, жене, в их короткой задушевной ночной беседе, что была после соития, пробормотал:
– За всю крестьянскую Расею, а также Сибирь я беспомощный оказываюсь.
– Степ, дык что? – Парася редко переспрашивала, хотя многое не понимала в речах мужа. Но тут было важное.
– Дык всё, – промямлил он.
– Степа-а-а! – тормошила его жена. – Степа, не пиши! Бумаг не пиши! Слово что воробей, а бумага – поличье!
– «Поличье» – народное выражение.
Правильно сказать – «улики», «доказательства».
– Улики! Какое страшное слово! Сказать – говори, токмо не пиши!
– Не буду. Им все по хе… Не понимают! Ладно, переживу. Главное, что ты у меня есть, соболек…
И захрапел, а Парася не знала, успокоиться или дальше тревожиться.
Внутренне признав свою неспособность доказать ошибочность политики в отношении крестьянства, Степан перестал тянуть руку – «Дайте слово!» – на партактивах и корпеть над «Записками…».
