Однако Ватиний догадывался, что с Веттием следовало поступить более сурово. Поэтому он вернул Веттия на ростру и подверг его совершенно беспощадному допросу. На этот раз Веттий настаивал, что назвал имена правильно, хотя и добавил еще два: не кто иной, как сей респектабельный столп общества, зять Цицерона Пизон Фруги, и сенатор Ювентий, известный своей тупостью. Ватиний предложил вынести законопроект на плебейское собрание, чтобы провести официальное расследование возникшей проблемы, которую быстро окрестили «делом Веттия».
Все выглядело бессмысленно. Единственный вывод, который напрашивался из всего этого, – что boni сыты Помпеем по горло и поэтому задумали убить его. Однако даже самый проницательный аналитик не мог распутать клубок, который запутал Веттий. Запутал? Нет, связал узлами.
Сам Помпей теперь верил, что заговор существует, но не мог взять в ум, что зачинщиками заговора были именно boni. Разве Бибул не предупреждал его? Но если это не boni, тогда кто? И он решил, как и Цицерон: коль скоро Ватиний взялся за расследование «дела Веттия», истина неизбежно выплывет.
Что-то еще терзало Цезаря. Наверняка он знал только одно: Веттий ненавидит его, Цезаря. Так куда же заведет дело Веттия? Было ли это каким-то коварным образом нацелено на него? Или на то, чтобы вбить клин между ним и Помпеем? Поэтому Цезарь решил не ждать месяца, когда начнется официальное расследование. Он снова приведет Веттия на ростру, чтобы еще раз допросить публично. Интуиция подсказывала ему, что жизненно важно сделать это быстро.
Может быть, тогда имя Гая Юлия Цезаря не появится в протоколах.
Но так не получилось. Когда ликторы Цезаря вернулись из Лаутумии, они пришли одни, у всех были бледные лица. Луций Веттий по-прежнему был прикован к стене своей камеры. Но он был мертв. На шее – следы крупных, сильных рук, на ногах – следы отчаянной борьбы за жизнь. Поскольку узник был прикован, никто не подумал поставить возле него охрану. Кто бы ни приходил ночью, чтобы заставить Веттия замолчать, он появился и исчез незаметно.
"
"Стоявший поблизости в настроении приятного ожидания, Катон почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Он был очень рад, что внимание толпы, кипевшей вокруг ростры, переключилось на разгневанного Цезаря. Старший консул приказывал своим ликторам расспросить людей, находившихся поблизости от тюрьмы. К тому времени как кто-либо мог обратиться к Катону с вопросом о том, что он думает о случившемся, признанного оратора и оппозиционера уже не было возле ростры.
