Военные магистраты идут туда, куда направляет их Ромул.
На этом разговор и закончился. К Цезарю почти тотчас приблизилась еще одна пара. По крайней мере, эти люди были ему намного приятнее: Аппий Клавдий Пульхр и Марк Туллий Цицерон.
– Я вижу, ты опять голый, Катон? – весело воскликнул Цицерон.
Бибул не выдержал и ушел вместе с Катоном.
– Удивительно, – заговорил Цезарь, глядя вслед удалявшемуся Катону, – почему без туники?
– Он утверждает, это входит в mos maiorum, и пытается убедить всех нас вернуться к старым порядкам, – пояснил Аппий Клавдий, типичный представитель своей семьи – смуглый, среднего роста, приятной наружности.
Он похлопал Цицерона по животу и усмехнулся. – Это хорошо для таких людей, как он и Цезарь, но не думаю, что демонстрация твоей шкуры произведет впечатление на присяжных!
– Чистая показуха, – проворчал Цицерон. – С возрастом пройдет.
Черные умные глаза весело посмотрели на Цезаря.
– А я помню времена, когда твои портняжные изыски огорчали некоторых boni, Цезарь. Пурпурная кайма на длинных рукавах… помнишь?
Цезарь засмеялся:
– Мне было скучно.
В то время мне хотелось позлить Катула.
– И это действительно его раздражало! Как предводитель boni, Катул воображал себя хранителем обычаев и традиций Рима.
– Кстати, о Катуле. Когда он планирует закончить строительство храма Юпитера Всеблагого Всесильного? Я не вижу никакого прогресса.
– Храм был освящен год назад, – отозвался Цицерон. – А когда можно будет им пользоваться, неизвестно. Сулла поставил беднягу в очень жесткие финансовые условия, ты же знаешь.
Большую часть средств ему приходится выуживать из собственного кошелька.
– Он может себе это позволить. Он так уютно сидел в Риме, делая деньги при Цинне и Карбоне, пока Сулла был в изгнании! И Сулла отомстил – поручил Катулу вновь отстроить храм.
– Да уж! Хотя Суллы уже десять лет нет на свете, а все до сих пор помнят, как он мстил.
– Он был Первым Человеком в Риме, – сказал Цезарь.
– А теперь у нас есть Помпей Магн, претендующий на этот титул, – с нескрываемым презрением заметил Аппий Клавдий.
Что мог сказать по этому поводу Цезарь, так никто и не узнал, потому что заговорил Цицерон:
– Я очень рад, что ты вернулся в Рим, Цезарь. Гортензий безнадежно устарел, он уже не тот с тех пор, как я выиграл в деле Верреса. И я не прочь посоревноваться с тобой в суде.
– Устарел? В сорок семь лет? – удивился Цезарь.
– Он прожигает жизнь, – пояснил Аппий Клавдий.
– Люди того круга все так живут.
