Брут сидел, переводя взгляд с одного сердитого лица на другое и недоумевая, зачем его пригласили на такое важное совещание, где все участники значительно старше его. Он предположил, что это входит в тактику упорной войны дяди Катона с Сервилией за право влиять на него – войны, которая и страшила его, и влекла. И влекла тем больше, чем старше он становился. Конечно, Брут еще подумал, что они пригласили его из-за помолвки с дочерью Цезаря – чтобы расспросить что-нибудь о самом Цезаре. Но в ходе дискуссии никто не обращался к Бруту.
В конце концов он вынужден был заключить, что его присутствие объясняется просто желанием Катона насолить Сервилии.
– Мы можем легко сделать тебя рядовым понтификом, – сказал Катул Метеллу Сципиону, – убедив любого, кто будет выдвигаться, снять свою кандидатуру.
– Ну что ж, это уже кое-что, – ответил Метелл Сципион.
– Кто будет баллотироваться? – спросил Цицерон."
"Вот еще один участник совещания, не понимающий, зачем его пригласили. Он предположил, что это была инициатива Гортензия и что его функция – найти лазейку, которая помешает Цезарю выставить свою кандидатуру на должность великого понтифика.
Но беда заключалась в том, что он знал: никакой лазейки не существует. Lex Labiena de sacerdotiis составлял не Лабиен, в этом он был уверен. Во всем чувствовалась рука Цезаря. Закон был безупречен.
– Я, – сказал Катул.
– И я тоже, – вступил Ватия Исаврийский, молчавший до сих пор.
– Тогда, поскольку на религиозных выборах голосуют только семнадцать из тридцати пяти триб, – сказал Цицерон, – нам нужно подтасовать жребии, чтобы обеспечить участие в голосовании обеих ваших триб, исключив трибу Цезаря.
Это повысит ваши шансы.
– Я не одобряю взятки, – проговорил Катон, – но думаю, что на этот раз мы должны подкупить кое-кого. – Он повернулся к своему племяннику. – Квинт Сервилий, ты среди нас самый богатый. Ты согласен вложить свои деньги в такое хорошее дело?
Брут покрылся холодным потом. Так вот зачем он им понадобился! Он облизал губы, затравленно глядя на всех.
– Дядя, я очень хотел бы помочь вам, – заговорил он дрожащим голосом, – но не имею права! Моя мать полностью контролирует мой кошелек.
Великолепный нос Катона стал тонким-тонким, ноздри раздулись.
– В двадцать лет, Квинт Сервилий? – рявкнул он.
Все смотрели на него в изумлении. Брут вжался в кресло.
– Дядя, пожалуйста, постарайся понять, – захныкал он.
– Да, я понимаю, – презрительно отозвался Катон и демонстративно отвернулся.
