Лицо, так похожее на лицо Катона, исказилось от ужаса.
– Катону? – взвизгнул он. – Я не могу оставить состояние Сервилия Цепиона кому-либо из Порциев Катонов, как бы я ни любил моего брата! Нет, нет, Сервилия! Оно оставлено Бруту, потому что Брут не будет возражать, если его усыновят как Сервилия Цепиона. Он не откажется от этого имени. Но Катон? – Цепион засмеялся. – Ты можешь себе представить, чтобы твой маленький братец Катон согласился носить любое другое имя вместо собственного?
– Нет, не могу, – ответила Сервилия и тоже посмеялась немного.
Потом на ее глазах выступили слезы, губы задрожали. – Какой мрачный разговор! Но я должна была поговорить с тобой об этом. Никогда не знаешь, что ждет впереди.
– Однако Катон – мой душеприказчик, – добавил Цепион, готовясь покинуть комнату. – Он проследит за тем, чтобы Гортензия и маленькая Сервилия Цепиона наследовали столько, сколько позволит мне оставить им lex Voconia, и проследит, чтобы Брут получил сполна.
– Какая странная тема разговора! – сказала Сервилия, поднимаясь с ложа, чтобы проводить его до двери и поцеловать на прощание, что крайне его удивило.
– Спасибо, что берешь Синона с собой. И еще спасибо, что успокоил меня. Я знаю, что тревожусь напрасно. Ты ведь вернешься!
Она закрыла за ним дверь и постояла немного, не в силах двинуться с места. Ее пошатывало. Итак, она была права! Брут являлся его наследником, потому что Катон никогда не согласится войти в семью патрициев под именем Сервилия Цепиона! О, какой замечательный день! Даже измена Цезаря уже не ранила так больно, как несколько часов назад.
Иметь в своем штате Марка Порция Катона, даже если его обязанности ограничивались консульскими легионами, было тяжелым испытанием. Наместник Македонии даже не представлял себе, насколько тяжелым, пока оно его не постигло. Если бы молодой человек был частным назначенцем, его сразу отослали бы домой, будь его поручителем хоть сам Юпитер Всеблагой Всесильный.
Но поскольку Катона назначил народ через трибутное собрание, наместник Марк Рубрий не мог ничего поделать. Оставалось только терпеть присутствие Катона."
"Но как можно терпеть человека, который всюду суется, везде подглядывает, постоянно задает вопросы, хочет знать, почему это пошло туда, почему то сто́ит в счетных книгах больше, чем на рынке, почему такой-то требует освобождения от налогов? Катон не переставал задавать эти «почему».
