Семен ходил за мной хвостом, впитывая каждое слово, как губка. Его уважение было почти осязаемым, и это, честно говоря, немного смущало. Я не привык к роли гуру.
Когда рабочий день наконец-то закончился, я чувствовал приятную усталость. Голова гудела от информации, но на душе было легко. Впервые за долгое время у меня был четкий план.
Результаты анализов Шевченко должны были прийти из Владимира уже завтра. Это был мой дедлайн.
Домой я шел пешком, наслаждаясь вечерней прохладой.
Мысли снова вернулись к Кристине и ее недвусмысленному предложению.
Ситуация становилась все более неловкой. Она была хорошей медсестрой и, как выяснилось, ценным информатором.
Портить с ней отношения не хотелось. Но и давать ложную надежду было бы подло по отношению к ней и, что самое главное, по отношению к Веронике. Нужно было найти способ аккуратно, но решительно расставить все точки над «и».
Вероника встретила меня ужином и своей самой теплой улыбкой. Запах жареной картошки и вид моей красивой женщины мгновенно стерли из головы все больничные проблемы.
Мы сели за стол, и на какое-то время мир сузился до нашей маленькой, еще не до конца обжитой кухни.
— Как день? — спросила она, подкладывая мне на тарелку румяные кусочки. — Вид у тебя, как у полководца после победоносного сражения.
— Почти, — усмехнулся я. — Заключил один важный союз и наметил план наступления.
Я рассказал ей про Величко и про наш разговор с Шаповаловым, разумеется, опустив детали о дяде в Гильдии и прочие тонкости. Просто — появился шанс на досрочную аттестацию, если я справлюсь с очень сложным пациентом.
Она слушала, и в ее глазах читалась неподдельная гордость.
Идиллию нарушил резкий, настойчивый звонок телефона. Не моего, ее.
Я увидел, как ее лицо мгновенно изменилось. Улыбка исчезла, плечи напряглись. Она бросила на экран телефона быстрый, полный неприязни взгляд и, извинившись, вышла в коридор.
Я не подслушивал, но тонкие стены новой квартиры не оставляли шанса ничего не услышать. Я слышал ее голос — тихий, ледяной, лишенный всяких эмоций.
— Да.
— Нет, папа. У меня нет денег.
— Я не могу тебе помочь.
— Пожалуйста, не надо.
— Нет.
Разговор был коротким. Через минуту она вернулась на кухню. На ее лице была маска абсолютного спокойствия, но я видел, как дрожат ее пальцы, сжимающие телефон. Она села за стол и попыталась улыбнуться.
— Извини. По работе.
— Врет, — тут же констатировал Фырк у меня в голове. — Врет и не краснеет. Это не работа, двуногий. Это что-то личное и очень больное.
