— Сказать ему, что б валил?
— Мне все равно. — И, сделав усилие, приступила к чтению, не реагируя больше на брата.
Глава 8
На следующий день говорить стало легче, и голос практически восстановился, лишь изредка срываясь на фальцет. Юлька принесла фурацилин и заставила при ней полоскать горло. А еще через полчаса мы уселись пить чай с печеньем и смогли поговорить.
Болтали вначале ни о чем. Потом о главном. Почему-то я ожидала, что она будет вместе со мной возмущаться, ругать и упрекать Влада. Она же просто меня жалела и соглашалась, со всеми словами, что я говорила, но сама при этом не стала обливать его грязью и выпытывать подробности случившегося.
Я же, как мазохистка, ковырялась в свежей ране, и не могла остановиться.
— Поговори с ним… — В какой-то момент сказала она мне, чем не на шутку поразила.
— Что? Ты в своем уме? Ни видеть его, ни слышать о нем не хочу!
— Ты же не знаешь, что… что он скажет…
— О чем мне с ним говорить?! О ЧЕМ?! О том, что он сидел одной жопой на двух стульях?! О том, какой доверчивой дурой я была?!
Юля поняла, что уговаривать меня бессмысленно.
— Что бы ты сейчас не думала… он… любит тебя…
— Да?! Ой, как интересно! — И только я набрала воздуха, чтобы развить эту тему дальше, она меня остановила:
— Так. Давай-ка закругляться. Ты уже и так довела себя до предела. У меня сердце кровью обливается, слушая все это…
На тот момент, я тоже выдохлась. К тому же надо было меня «слышать». Голос срывался. Ангина это вам не хухры-мухры — горло болело ужасно.
Я поставила третий чайник на плиту, а Юлька засобиралась домой.
— Я завтра к тебе приду. Надо нам с тобой какое-то занятие придумать, чтобы отвлечься. Завтра ченить сообразим. Макраме и вышивку не предлагать. — Она улыбнулась мне на прощание, и, чмокнув в щеку, ушла.
А еще через два дня моя подружка уехала, сказав на прощание мудрые слова:
— Солнышко, держись. Рана твоя сейчас еще слишком свежа, что бы принимать решения. Не буду обманывать, больно будет еще долго. Но она рано или поздно зарубцуется, и ты сможешь оценить все более трезвым взглядом.
Я буду звонить. Не унывай. — И протянула сборник стихов Цветаевой. Не знаю, вкладывала ли она какой-либо смысл в свой подарок, но он оказался одним из самых ценных и исцеляющих.
Стихотворения на надрыве — бальзам для искалеченной души. Зазубривая и повторяя до отупения — спасалась от боли таким вот странным способом.
За все время ни разу не вышла со двора, но и сидеть в доме безвылазно не могла.
