Я хочу слышать от тебя слова раскаяния… я хочу видеть твои слезы… я хочу насладиться зрелищем, как ты будешь ползать передо мной на коленях и лобзать мои ноги… не томи, приступай…
Сползаю с пуфика, опускаюсь на колено и наклоняюсь к ее туфле.
— Смелее, Кротовский… до этого ты робок не был… ну… на что ты там смотришь? Зачем ты стащил с меня туфлю? Какого черта, Кротовский?
— Вот, видите, баронесса? — показываю внутреннюю часть туфельки, — Здесь выдавлено клеймо мастера.
— Кротовский, ты что, умом тронулся?
— Увы, мадам, к несчастью для вас, нет.
Это туфли, как говорит один мой родственник, клеймовые. По клейму мастера найти не трудно. И любой мастер свою работу узнает… и с легкостью подтвердит, для кого именно их делал.
— И что из этого?
— А то, что на фабрике вы оставили еще одну пару туфель, с точно таким же клеймом.
— Ты бредишь что ли? Причем здесь они?
— При том, что тебе Гадюка не следовало посылать на дело дурака Посконникова. Он уже попался и во всем сознался.
— Это ничего не изменит. Его словам никто не поверит.
— Слова — это ладно. Слова — это полбеды. Кроме папки с приходными накладными он попытался украсть дорогие сердцу туфельки… он так и попался, прижимая их к сердцу.
— И впрямь дурак, — в сердцах ругнулась баронесса, — А я еще понять не могла, почему у меня с утра те туфли постоянно влажные.
— Уволь меня от интимных подробностей твоих отношений с Посконниковым… вернее, от интимных подробностей отношений Посконникова с твоими туфлями. Но скандал получится знатный.
Репортер уже строчит статейку для завтрашнего номера. Как тебе такая слава, Гадюка? Завтра весь Петербург будет зачитываться статьей «про влажные туфельки баронессы Гадюкиной…»
— Не надо блефовать, Кротовский, — Гадюкина заметно побледнела, — Никто не пустит репортера в полицейский участок.
— А кто тебе сказал, что он в полиции? В военной жандармерии, Гадюка, в ведомстве графа Орлова. Как думаешь, разве откажется граф щелкнуть по носу конкурента?
Вообще-то, про графа Орлова я ткнул почти наугад.
Но попал в самую десяточку.
— На смей, Кротовский, слышишь меня? — вот тут баронесса слегка потеряла самообладание, — Не делай этого. Ну что мне сделать, Кротовский? Хочешь, я буду тебя умолять….
— Э, нет, Гадюка, это разговор несерьезный. Я от чужих унижений удовольствия не испытываю. Ты снимешь все ограничения с моей фабрики, а я сниму с публикации статью. Баш на баш.
— Но это невозможно. Ты же понимаешь, что я не могу отменить распоряжение самого Мышкина.
