Присматривал за всеми девчонками Чарушиных одновременно. И напряжения тогда никакого не ощущалось. Сейчас же… Сейчас, сидя перед телевизором с одной Маринкой, чувствую себя так, словно под нами диван горит.
Нервная система в моем организме превращается в колючую проволоку. И по ней, конечно же, несется ток.
– Хорошо, что ты остался, – выдает тем временем Маринка.
Закинув в рот сразу несколько штук своего любимого шоколадного драже, стынет на мне взглядом. Хорошо, что в том неясном освещении, которое сейчас дает плазма, увидеть выражение глаз проблематично.
В остальном же… Лицо я держу.
– Хорошо? А чё вдруг? – иронично хмыкаю, упорно не желая принимать благодарность, которую кобра выражает интонациями. – Полчаса назад ты меня с визгами к черту гнала.
Маринка… Она, блядь, выкатывает нижнюю губу и строит ту мимими-гримасу, против которой мой контроль всегда, не прощаясь, валит на хрен.
– Ну, извини… – протягивая это, пододвигается ближе.
– Лады, – резко выдыхаю я.
Съезжаю бедрами к самому краю дивана и вроде как свободно откидываюсь на спинку.
На самом же деле с трудом сохраняю неподвижность. Охота если не подорваться и бежать, то хотя бы в нервном припадке заерзать на подушках.
– Жуткая гроза… Наверное, надолго, – высказывая это предположение, Марина жмется мне под бок и опускает на плечо голову."
"Я упорно таращусь в экран. Таращусь и вообще никак не врубаюсь в происходящее. Ноздри забивает запах, который я могу разобрать по нотам и охарактеризовать каждую его составляющую. Нельзя думать о том, как этот запах способен усиливаться и раскрываться, когда Маринка плотским желанием горит.
Нельзя, но я думаю.
А еще… Вспоминаю все, что с ней делал.
– Не то чтобы я боюсь грозы, – продолжает мурлыкать мелкая кобра. На фоне грома и трешового звукового сопровождения ужастика, который мы смотрим, как-то крайне разительно выделяется. – Но, знаешь, с тобой мне будет спокойнее, – судя по тому, как она приглушает еще ниже голосок, это признание для нее пиздец какое важное. Для меня же ничего абсолютно не значит.
Конечно, нет. Только по телу вдруг озноб плывет. – Дань? Почему ты все время молчишь? Кажется, даже не слушаешь… Дань?
С шумом выдыхаю, закусываю губы изнутри и заставляю себя посмотреть ей в лицо.
– Слушаю. Тебя, – рублю с паузами.
Чаруша прищуривается и со свойственным ей одной нежнейшим шипением выдает:
– Как ты все-таки бесишь…
– Ты меня не меньше, Марин, – срываюсь я. – Удушил бы!
– Так и удуши! – подхватывает она незамедлительно.
