Но сейчас то, что я испытываю – не простая ревность. Нет. Это дичайшая боль, с жутким запоздалым осознанием, что мне вырвали сердце.
Мне так плохо, как никогда в жизни не было… Блядь, да конечно же, не было! Откуда?! Дышу часто, по верхам, со свистом хватаю. Не выровнять никак.
Должен перетерпеть. Должен.
Но, сука, как же это трудно!
А это ведь только Маринкин первый… Позже больше – муж, семья, дети… Как мне это переживать, если я уже подыхаю?!
Стоит представить, что кто-то ее касается, загоняет член… Сгораю.
Стоит представить, что она сама кого-то трогает, ласкает и целует… На ошметки, вашу мать!
Стоит представить ее просто рядом с Никитосом… Желание жить окончательно рушится, позволяя мне тупо загибаться в бесконечной агонии.
Лечу курить. Бухать бросаюсь. Закидываю в себя все, что по загашникам нахожу.
Похрен на элементарные меры безопасности.
Гашу… Гашу себя. А оно не гаснет!
Нужно принять. Нужно смириться. Нужно забыть.
Не моя она… Не моя… Не моя!
Точится это в задурманенном мозгу. Множится.
Расходится единственной трезвой мыслью. А остальные ведь Маринкиным голосом ходят по голове.
«Я тебя обожаю, Дань… Обожаю тебя… Ты мой любимый…»
«Так круто, как со мной, тебе уже ни с кем не будет…»
«Я буду в белом, Дань…»
«Данечка…»
Пока тьма не накрывает. Рухнув мордой в пол, наконец, отрубаюсь.
Сновидения, безусловно, такие же мутные бродят. Но к ним мне хотя бы привыкать не надо. Если бы мог контролировать свое сознание, проспал бы не меньше суток. Но оно проясняется с первыми лучами света, и мне приходится встать.
Привожу себя в порядок, спускаюсь поесть, проведываю Ингрид, обратно в комнату возвращаюсь – все как в тумане. Телефон разрывается, я его даже в руки брать не рискую. Сажусь за ноут и в графическом редакторе какую-то мрачную трешанину созидаю.
А потом… Ближе к обеду, когда у меня уже вроде как выбиты все пробки, раздается стук в дверь. Подхожу, открываю и… Удар в лобовое. Вдребезги.
Маринка… Маринка моя…
– Даниил, смотри, что за прекрасную гостью я тебе привел.
На гнусную похотливую рожу отца смотрю мельком. И этого хватает, чтобы пожелать на месте его четвертовать.
Хватаю Чарушину за руку и грубо тащу на выход.
– Даня… Дань… – пытается она что-то пищать по пути.
А я вслушиваюсь, тихо ли на периметре, будто не колоритные звуки ебли в этот самый момент можем уловить, а выброс миномета. Если ночью и первую половину дня от боли горел, то сейчас все отступает. Захлебываюсь стыдом, словно дерьмом на дне параши.
