— Слава, я просто… случайно…
— Ты просто сунула свой любопытный нос туда, куда тебя не просили. — Его голос резкий, категоричный, как удар хлыста. — Решила, что раз увидела верхушку айсберга, то все знаешь и имеешь право устраивать мне судилище, Би?
На этот раз его «Би» звучит как ругательство.
И взгляд снова такой же, как в тот вечер — когда он оставил меня одну, когда смотрел на меня сверху вниз так, будто все обо мне знает.
— Один-один, — снова «выстреливает» мой рот.
Он подходит ко мне вплотную. Его глаза — два куска льда.
— Ты ни черта обо мне не знаешь, Майя, — выплевывает мне в лицо. — Ты не знаешь абсолютно, блядь, ничего. Ты видишь только то, что хочешь видеть. Картинку. Фасад. Ты понятия не имеешь, что значит по-настоящему бороться и каждый день вставать с кровати, когда хочется просто сдохнуть. И собирать себя по кускам, когда от тебя нихуя не осталось.
Он замолкает, делает глубокий, рваный вдох.
Я пытаюсь вставить слово, что-то сказать, извиниться, объяснить, но Слава снова рубит с плеча.
— Зачем говорить, что простила, Би, если не простила? — Вопрос риторический — это ясно без уточнений.
Он разворачивается, идет к своей машине.
— Слава, подожди! — кричу ему вслед, хотя понятия не имею, что делать, если он действительно остановится.
И замираю как вкопанная, с абсолютно деревянными губами, потому что он действительно поворачивается.
— Знаешь, что самое смешное? — говорит он, глядя куда-то в темноту — не на меня. — Я правда поверил, что ты… простила.
Он садится в джип.
Мотор ревет, ослепительные фары режут темноту.
Машина срывается с места, оставляя за собой облако выхлопных газов и меня.
Одну.
Посреди пустой, холодной парковки.
Совершенно раздавленную.
Глава тридцать шестая
Утро пятницы встречает меня оглушительной, звенящей тишиной в собственной квартире. Я стою перед ростовым зеркалом в гардеробной, и женщина в отражении смотрит на меня с холодным, отстраненным любопытством. Она мне почти незнакома."
"Сегодня я позволю себе быть красивой.
Не просто деловой, не стильной, а именно красивой. Утонченной, хрупкой, почти эфемерной. Как будто чем больше хаоса и грязи бушует внутри, тем безупречнее должен быть фасад. Мое оружие, моя броня на сегодня — темно-изумрудное шелковое платье. Оно струится по телу, как вторая кожа, обрисовывая каждый изгиб, но не крича об этом. Длинные рукава, закрытая линия ключиц и дерзкий, почти до середины бедра, разрез сбоку, который обнаруживает себя только при ходьбе.
