— Жаль только, что твой острый ум не помогает тебе быть более разборчивой в связях. И профессиональных, и… прочих. — Он делает паузу, его взгляд становится презрительным. — То ты вешаешься на татуированного мальчишку на глазах у всего офиса, то плачешь мне в жилетку, а потом просто расставляешь ноги перед чужим мужем. Мне точно нужно объяснять, почему я предпочитаю работать с кем-то более стабильным и предсказуемым?
— Мои связи тебя не касаются, — отрезаю я, чувствуя, как к щекам приливает кровь.
— А что касается «стабильности»… Ты серьезно думаешь, что Григорьева — это про стабильность? Ты хоть знаешь, кого взял на работу? Или тебе просто нужен цепной пес, готовый выполнить команду «фас»?
— Выбор пса, Майя — прерогатива хозяина, — на губах Резника появляется ледяная улыбка. — А если тебя что-то не устраивает… Дверь, как ты знаете, всегда открыта. Даже для таких «незаменимых» специалистов, как ты. Подумай об этом. И не забудь про служебную записку. Час пошел.
Он откидывается на спинку кресла, давая понять, что разговор окончен. Аудиенция завершена.
Я смотрю на его самодовольное, лощеное лицо, и понимаю, что дальше разговаривать просто нет смысла.
Ни в какой коммуникации с этим ублюдком — больше нет смысла.
Я просто стою и смотрю на него. Долго. Пытаясь запомнить вот таким — живым воплощением моего самого важного жизненного урока.
Урока под названием: «На хуй всех мужиков!»
А потом молча разворачиваюсь. Подхожу к двери.
Кладу пальцы на холодную металлическую ручку. И, уже не оборачиваясь, бросаю через плечо:
— Служебная записка будет на вашем столе ровно через час, Владимир Эдуардович. В конце концов, кто-то же должен делать настоящую работу.
Я выхожу из кабинета, чувствуя на спине его полный ярости взгляд.
Я не сломалась. Нет. Что-то во мне определенно умирает прямо в этот момент. Окончательно и бесповоротно. Вера в людей. Вера в справедливость.
Остается только выжженная земля.
И холодная, звенящая пустота.
И я.
Одна.
Глава тридцать пятая
Следующих несколько дней я просыпаюсь я просыпаюсь не от будильника, а от собственного глухого стона. Тело ломит, будто меня всю ночь били палками, а в голове — вязкий, серый туман. Сон не приносит облегчения, только рваные, тревожные картинки: ледяные глаза Резника, торжествующая ухмылка Юли (хотя мы, слава богу, за эти два дня ни разу не столкнулись в офисе лицом к лицу).
