Залезать в сумасшедшие кредиты, чтобы перекрыть ее липовые?
Господи, да что же делать?!
Взгляд падает на лежащий на подоконнике телефон. Он светится новым сообщением.
От Славы.
«Би, все нормально?»
Коротко. Просто. Без лишних слов. И от этой простоты почему-то становится еще горше.
Пальцы сами набивают ответ: «Кино отменяется. На неопределенный срок. Прости».
Отправляю и закрываю глаза. Не хочу ему врать, но и рассказывать всю эту грязь — не могу. Не сейчас. Никогда.
Телефон тут же оживает снова. На этот раз — звонком.
И опять от него. Я смотрю на экран, на имя «Шершень», и слезы сами собой начинают катиться по щекам. Я сбрасываю. Не могу. Просто не могу сейчас говорить.
Он перезванивает. Снова. И снова. Настойчиво, не оставляя ни шанса..
Наконец, сдаюсь. Принимаю вызов, подношу телефон к уху.
— Би? — его голос в трубке встревоженный, напряженный.
Мне так тяжело, что сил не хватает даже просто сдержать громкое совершенно слабое всхлипывание. Пытаюсь заглушить его, закрыть рот и нос рукой, но уже слишком поздно.
— Что случилось? — моментально улавливает Слава. — Ты плачешь?
Я пытаюсь что-то сказать, но из горла вырывается только еще один сдавленный всхлип. Втягиваю губы в рот, чтобы не разрыдаться в трубку, как последняя истеричка.
— Би, — его голос становится тверже, настойчивее. — Говори. Что произошло?
А я… просто не могу.
Боюсь даже рот открыть, чтобы не вывалить на него всю эту мерзость.
И свое отчаяние.
— Би, не молчи, пожалуйста, — в голосе Славы проскальзывают какие-то новые, незнакомые мне нотки.
Почти… нежные? — Я же слышу, что что-то не так. Расскажи мне. Ну же.
И меня прорывает.
Я рассказываю.
Сбивчиво, путано, глотая слезы и слова. Про отца. Про Лилю. Про Игоря. Про налоговую.
Про звонок Резнику. Про его слова. Про все. Вываливаю на Дубровского весь этот ужас, всю эту грязь, всю свою боль и отчаяние. Не знаю, зачем я это делаю. Может, потому что он — единственный, кто сейчас готов меня выслушать без всяких встречных условий. Или потому что он Шершень — тот, кому я с самого начала доверяла даже самое сокровенное.
Слава молчит. Слушает. Не перебивает. Только иногда я слышу в динамике его тяжелое дыхание.
Когда я, наконец, замолкаю, выжатая до последней капли, он тоже молчит еще несколько секунд. А потом его голос, серьезный, даже жесткий, разрезает тишину:
— Скинь мне все данные на свою сестру. Паспорт, все, что есть. И все документы, которые она тебе дала. Прямо сейчас.
Я опешиваю.
— Слава, не надо, — шепчу я.
