— Резник, пожалуйста… Это правда важно, иначе я не стала бы тебе звонить.
— Ни капли в этом не сомневаюсь.
— Моя сестра… — Делаю вдох, успокаиваю нервы. — Моя сестра попала в очень неприятную историю.
— Твоя сестра? — он картинно удивляется. — Сочувствую. Только я тут при чем? Мы с ней, кажется, даже не знакомы. Или я что-то упустил в этой насыщенной событиями неделе?
Он издевается. Откровенно, с наслаждением.
Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Но отступать нельзя.
— У нее очень большие проблемы. Ее… ее подставили.
Фиктивные фирмы, огромные долги перед налоговой. Возможно, даже уголовное дело.
Я терпеливо, не поддаваясь на его провокации, обрисовываю ситуацию в общих чертах. Стараюсь говорить сухо, по-деловому, оперируя только фактами, которые успела выудить из Лили и тех бумаг.
Резник слушает молча. Когда я заканчиваю, снова наступает тишина. Такая густая, что ее, кажется, можно потрогать.
— М-да, — наконец, произносит он, и в этом простом звуке столько плохо скрытого злорадства, что меня передергивает.
— Неприятная история, Франковская. Очень неприятная. И что же ты от меня хочешь? Моральной поддержки? Или, может, финансовой? Хотя, вроде, поправь меня, если я ошибаюсь, после твоих недавних карьерных взлетов — которые, к слову, обеспечил тебя я — в последнем ты нуждаешься меньше всего.
Резник отыгрывается. За все. За тот вечер у меня дома, за то, что посмела ему отказать, за то, что Слава его публично унизил. И сейчас, когда понимает, что я точно максимально беззащитна, собирается выжать из ситуации максимум удовольствия.
— Я… я помню, ты как-то упоминал, что у тебя есть… знакомый в налоговой. На высоком уровне.
Резник хмыкает. Вальяжно, почти лениво.
— Было дело, Франковская. И что с того? Ты же не думаешь, что я буду по первой твоей просьбе дергать серьезных людей из-за проёба твоей тупой сестры? С какой радости я должен за нее впрягаться? Или за тебя? Ты же, кажется, ясно дала понять, что наши с тобой пути окончательно разошлись. Или я снова что-то путаю?
Его голос сочится ядом.
Каждое слово ощущается как плевок.
Мне гадко. До тошноты. Но я заставляю себя говорить.
— Резник, я тебя очень прошу. Помоги. Если есть хоть малейшая возможность…
Он снова молчит, наслаждаясь моим унижением. Я слышу, как он там, на том конце связи, затягивается сигаретой. Шумно выпускает дым.
— Знаешь, Франковская, — говорит наконец, и голос у него становится еще более издевательским. — А ведь ты права. Возможность всегда есть.
