Сижу, позевываю, в общем, развлекаюсь только титулами борцов. С первого ряда на меня то и дело оборачивается какой-то дед. После третьего невероятно долгого и нудного боя дед не выдерживает и спрашивает:
— Чего ты, женщина, сидишь тут вообще, если так скучно?!
Я слегка обалдеваю от такой постановки вопроса, но решаю не откусывать голову сразу же.
— Муж участвует, — выговариваю мучительно. — Пришла посмотреть.
Все-таки мне очень тяжело пока говорить на муданжском. Понимать-то понимаю, но, как только нужно заговорить, мигом забываю всю грамматику и половину слов.
Дед разворачивается на сиденье так, чтобы получше меня видеть.
— Это ты Азамата жена? — спрашивает. Я киваю. — И как он?
— Как он — что?.. — моргаю.
— Он спрашивает про здоровье, — поясняет Унгуц. — Это целитель.
— Тот целитель, что его лечил? — уточняю.
Старейшина кивает. Так, главное — не взорваться."
"— Хорошо он, — цежу сквозь зубы. — Очень хорошо. Хотя не вам за это спасибо.
— А я что? — удивляется дед.
— Я его спас! А что шрамы — так с этим я ничего поделать не могу.
— Конечно, — шиплю я. — Расправить кожу, чтобы не загибалась, было совершенно невозможно! Зашить — в голову не пришло!
Не знаю уж, насколько я верно сказала то, что хотела, но горе-целитель от меня отшатывается.
— А чего ты за него вышла, если так не нравится моя работа? Исправить решила, что ли? — Он имеет наглость смеяться. Ну погоди же…
— Да, — киваю, — решила. Это долго, конечно, зато потом все ко мне лечиться пойдут.
И все деньги мои будут.
Теперь уже и целитель, и Старейшина на меня как-то странно смотрят.
— Так про Эцагана — это не байки? — спрашивает Унгуц, кивая куда-то назад. Присмотревшись, замечаю в той стороне одиноко сидящего Эцагана, который со скучающим видом наблюдает за боем. — Ты и правда целительница?
— Правда, правда, — киваю. — И лучше многих.
У местного лекаря вдруг загораются глаза:
— Целительница?! С самой Земли?! — Он встает коленями на лавку, поворачиваясь спиной к полю.
Вокруг начинают шипеть, что мы мешаем. — Научите меня, как вы лечите!
— Я этому десять лет училась, — отвечаю, проморгавшись.
— Ничего! — заверяет лекарь. — Я еще десять лет проживу, мне Старейшины обещали, правда же? — Он поворачивается за поддержкой к Унгуцу.
Тот кивает, усмехаясь. Я еще ничего не успеваю сообразить, когда Старейшина кладет мне руку на плечо и говорит по-отечески:
— Не ссорься с ним, Лиза.
