Подушка нужна, чтобы было мягко и уютно, зонтик от дождя, книжка — чтобы не скучать, тем более, у тебя ведь тоже книжка была…
Он воздевает руки к небесам:
— У меня были летописи, я ведь книжник! А ты взяла молитвенник!
— Чем они отличаются на вид-то?!
— Молитвенник узкий, потому что стихи в столбик пишутся, — объясняет он, снова начиная смеяться.
— Дал бы мне рулетку, — говорю, — я бы померила и сравнила!"
"— Ты лучше скажи, — Азамат с трудом борется со смехом, — зачем тебе был зонтик? От какого тебе дождя защищаться надо?
Я открываю рот… и чувствую, что краснею, припоминая тот сентиментальный бред, который был у меня в голове.
Тем более при Тирбише уж и вовсе неудобно… А этот сидит, похохатывает, зонтик ему смешно.
— Ну видишь ли, — отвечаю прохладно, — мне Алтонгирел велел постараться показать себя хорошей женой. Вот я и старалась выбирать такие вещи, которые описывают хорошую жену.
— И при чем тут зонтик? — фыркает Азамат, трясясь от смеха.
Мне это начинает надоедать. Подзываю его пальцем, чтобы наклонился поближе.
Он перегибается через столик, а Тирбиш, наоборот, откидывается назад, чтобы не слушать.
— Видишь ли, дорогой, — говорю довольно раздраженно, — я считаю своим долгом защищать тебя от злословия и поддерживать в трудную минуту. Конечно, если ты находишь это смешным, я могу воздержаться.
Отодвигаюсь, чтобы заглянуть ему в лицо. Смеха и след простыл, конечно. Жалко его так осаживать, вон извиняться принялся… Господи, как же я с ним жить-то буду, если даже после такого крошечного выговора сердце сжимается и хочется все вернуть как было.
Пускай смеется, если ему весело, на его долю и так достаточно злобы выпало.
Пересаживаюсь к нему под бок, обнимаю, насколько дотягиваюсь.
— Не мечись, — говорю. — Если я намекаю, что ты неправ, это еще не значит, что я тебя ненавижу.
— Надеюсь, — улыбается он, целует меня в макушку.
Тут является официантка с нашей едой, Тирбиш оглядывает и девушку, и подносы плотоядно, тем более что на нас ему смотреть неудобно. Официантка пялится пару секунд на нашу скульптурную группу, краснеет, быстренько составляет с подноса блюдо и уматывает — не иначе сплетничать.
На блюде тушка чего-то типа кролика в окружении белых хлопьев.
— Кто это? — спрашиваю.
Азамат щурится, напрягая память.
— Сурок.
Тут вдруг становится очень шумно — в трактир вваливается толпа народа, в гуще которого я различаю Алтонгирела.
— Вот, точно они! — кричит какой-то мужик от двери. — Я ж говорил, Азаматов хохот ни с чем не спутаешь.
