Под недоумевающими взглядами домочадцев мужчины встали возле двери, прикрыв её за собой.
— Это и есть весь ваш род? — удивлённо спросил тот, что с бородой, оглядывая сидящих за столом.
— Весь, — не оборачиваясь и даже не оторвав лица от ладоней, кивнул батюшка.
— Негусто, — вздохнул другой, помоложе, с усами.
Да, род у деда и правда, совсем мал. У других-то старост до сотни домочадцев бывает, за стол в три очереди садятся. А нас — восемь всего. У деда два брата в детстве померли, три сестры ещё есть, да не в счёт они.
И у самого, кроме батюшки — восемь дочерей родилось, так они к роду мужей теперь принадлежат. А у батюшки — мы с сестрой да братец Богдан, который родился, когда уж и не ждали, матушка у богов вымолила.
Род дедов и того меньше был бы, да мы с Любавой — найдёныши, приданого за нами почти что и не было, потому сестрица за дедова ратника безземельного вышла, он у батюшки в примаках теперь, потому-то Любава с мужем и сыном в дедовом роду осталась.
Наверное, и мне то же суждено.
Когда-нибудь. Может быть. Если порча, что на меня ещё младенцем наложена была, не помешает. Снять-то её так ни одна знахарка и не смогла.
— Драконы согласились на мир, — глухо и как-то обречённо начал батюшка. — Но потребовали в заложники детей. От каждого старосты — младшего в роду. От княжьего рода — троих сразу.
Любава вскрикнула и сомлела, едва не упав с лавки на пол, муж удержать успел. Матушка Яромирку подхватила, тот с испугу завопил благим матом, но тут же замолчал, получив в руки пряник, к которому усердно тянулся до этого, да не давали, рано ему пряник-то.
Но тут уж сунули, лишь бы заткнуть, и малыш, забыв про свой испуг, начал мусолить лакомство, скобля его тремя зубами.
— Кроме грудных, — уронил батюшка и поднял глаза на матушку. — Коли младший — грудной, берут предпоследнего.
И вот тут уже чуть не сомлела матушка, поняв, что это значит. Потому что до Яромира младшим в роду был Богдан. Единственный сын. Долгожданный. Вымоленный.
Любимый.
— Сколько лет мальчику? — спросил бородатый.
— Тринадцать, — ответил батюшка, и я удивилась. Одиннадцать же брату, какой смысл обманывать?
— А девочке? — снова бородатый.
— Двенадцать, — глядя мне прямо в глаза, сказал батюшка.
И я всё поняла. Почему он возраст брата неверно назвал. И почему мой почти на семь лет убавил. Пришло время расплатиться за то, что нас с сестрой в семью взяли, растили, как родных. Как родных, да не родных.
