Вот только вечером у костра мужики осмелели. Не оглядывались поминутно на охрану. Говорили в полный голое.
А когда к огню подсел старший охраны, Трофимычу и вовсе осторожность изменила:
— Вот вы давно, я чувствую, работаете в этой системе, много ль политических, таких, как мы, охранять вам доводилось?
Костя даже голову в плечи вобрал от такого дерзостного вопроса, предполагая, какая брань посыплется на головы всех за подобное любопытство. Но охранник — его словно подменили! — оглядел всех тусклым взглядом, ответил, трудно выдохнув:
— Очень много.
По всему свету. И только тут, в Трудовом, впервые столкнулся с политическими условниками. Я поначалу даже не поверил. Ведь вашего брата от звонка до звонка в камерах держат. Иль на работах. Но таких, где ни одна живая душа не выдержит. Вас мало на волю выходило. И я еще вчера думал, что не зря политических так содержат. Не верил никому. Но вот Вася… Не сам по себе такой уродился. Правильным был. Без изъянов. Отец воспитал его. А и отца — к ногтю… Знать, осечка везде случается и кривизну дает.
Выходит, не всех верно судят. Не всякая судьба правильно решается.
— Вы всю жизнь в охране? Иль были на войне? — спросил Илларион.
— Воевал. Под Сталинградом. Там контузия. Отправили в тыл. Сначала в Магадан…
— А как сюда попали?
— Сам попросился. Там в зоне несколько моих сослуживцев оказались. С кем вместе в те дни. Не смог я… Написал рапорт о переводе. Удовлетворили…
— А за что однополчан ваших осудили? — спросил Яков.
— Да за то, что мнение свое не скрыли.
Сказали штабным, что победу нельзя считать победой с таким числом жертв, что людей беречь надо. Иначе, мол, и светлый день встретить станет некому. Нельзя ошибки стратегов и командиров человечьими жизнями затыкать. То не победа, где нет живого победителя. Их назвали вражьими агитаторами, трусами, шпионами. И в Магадан… Чтоб солдат не смущали. Не мешали б'воевать. Конечно, все это брехня. Не были они предателями. Все мы это знали. Но штабники всегда боялись думающих.
Им нужны были те, кто выполнял приказ, не сомневаясь.
— Это верно, — вздохнул Илларион.
— Я в рапорте умолчал об истинной причине. Сослался на климат. Попросился на Сахалин. Знаю, останься я там — не сдержался бы. Значит, одним зэком стало бы больше, — умолк охранник.
В эту ночь ему не спалось. Сам не знал, с чего это он разоткровенничался, разговорился с условниками.
Едва прилег, перед глазами снова встали ребята, танковая бригада. Свой экипаж.
