— Так не зазноба она мне! Даже в голове не шевельнулось к ней ничего. Поддержал в лихе. Вот и все. А дочка у нее — файная. Душу она мне от грязи очистила. Светлых минут немного подарила. Их до встречи с тобой как раз хватило. Может, это и помогло тебя разглядеть и полюбить. Чтоб свое дитё, наше, душой любить больше жизни.
— А чего ж она говорила, что лучше тебя в свете не видела? Значит, с кем-то сравнивает? Небось и как мужика? — вырвалось у Кати.
— Ревнуешь? Дура ты, дура! Да если б я с ней был, о том бы все село гудело.
Да и я не кобель. Уж потерпел бы до конца с нею. Не глянул бы на тебя. С одной могу… Вторая — многовато. Годы не те. И кончай пустое ботать. Себя не роняй.
Ты — жена. Она мне никем не была. Сказал! Завязано!
трехать станешь много, поколочу. Чтоб мозги из задницы в тыкву вернуть снова.
Убедил мужик. И Катя, не желая получать тумаки, повеселела, подумав про себя: «Ну, если и был с нею, так это до меня. А она — уезжает. Насовсем. Стало быть, и говорить не о чем. Да и Федя не спрашивает о ней.
Значит, и впрямь — не держит ее в душе».
Шли дни. Недели. И Федор все больше врастал в сельскую жизнь. Каждый день, с раннего утра, сдавал он в магазин копчености.
Первую партию теши и балыков в трех мешках на своих плечах перенес. А теперь на телеге отвозил. Рыбу эту раскупали тут же.
За нее — золотистую, пахшую дымком березовых опилок, истекающую жиром — даже старухи с Филином стали здороваться.
А вскоре в магазине появилась в продаже лососевая икра. В бочках, проложенных калькой, ее возили с большими предосторожностями.
И селяне признали Катино умение.
— Ты, бугор, совсем приморился в своей коптилке? — спросил как-то Филина Угорь, приехавший с лова в баню.
— А что, по-твоему, лучше — маленькая коптилка или большая Колыма? — прищурился Филин.
После того никто не задавал ему подобных вопросов. А вскоре Федьку вызвал участковый.
Усадив к столу, напротив стал и, не скрывая радости, отдал мужику документы. Кончилось наказание. Свободен как ветер…
— Решай сам, как дальше жить.
Я — не советчик. Но теперь семья имеется. Да и селу нужен стал. Своим признали, — сел участковый.
Филин промолчал. Не обронил ни слова. Взял документы? Положил во внутренний карман пиджака.
— Федор! Оставайся! Никто тебя прошлым не попрекнет. Честно говоря, я сам еще недавно был бы рад, чтоб ты уехал поскорее. А теперь увидел — ошибался я…
Филин молча вышел из кабинета.
Свободен… Вот чудно! Годами этого ждал. Торопил каждый день.
