В Трудовом не любили болеть. А если и случалось такое, старались обходиться без больницы.
И Тимофей, оглядевшись, чуть не взвыл от досады.
Притыкин тем временем навесил замок на дверь. И, закинув ружье за плечо, встал на лыжи. Коротко взвизгнул снег, и вскоре село осталось далеко позади. Охотник снова уходил на заимку один.
Он ругал себя последними словами за доверчивость и жалость, за потраченное впустую время. За очередной синяк на душе, полученный незаслуженно.
«Так тебе и надо, старый пень. Коль свои отворотились, разве сыщешь тепло в чужом сердце? Чего захотел?
Сына сделать из бандюги? Эх-х, дурак малахольный! Нашел кому доверить зимовье!» — кипятился Притыкин, торопясь скорее уйти подальше в тайгу.
Только она понимала его и берегла. Никогда не высмеивала, не предавала. Она была его домом и родней.
Николай Федорович никогда не спешил уходить из тайги в село. Он сторонился людей, разучился общаться с ними. И быстро уставал от непривычной жизни среди селян.
Может, потому в Трудовом его почти не знали.
А кто был знаком с охотником, называл его отшельником.
О Притыкине в селе ходили легенды. Может, оттого, что никому из селян ничего доподлинно не было известно о его жизни в тайге, которой боялись бабы и дети. И новые поселенцы поодиночке не рисковали заходить в глухомань.
Всякого наслышались о ней от старожилов и стереглись теперь ее уже на всякий случай даже летом.
Ишь как кричат в чащобах лешаки! Перекликаются дурными скрипучими голосами. И стонут, и охают, как люди. Будто на помощь зовут.
А попробуй приди. Защекочут до посинения, замотают в еловые седые бороды, осыпят инеем и поставят на краю болота вместо снежной бабы лешачий дом сторожить. Так все бабки рассказывали. А они впустую ничего не говорят. Не зря — старые. Знать, все своими глазами видели. Неспроста на всякий таежный звук крестятся. Нечистую силу от себя отгоняют.
Николай Федорович растопил печурку. Огонь горел ярко. Но почему-то не грел.
Теперь бы глоток чая, чтобы отдышаться. Но для себя одного разучился это делать.
Руки не слушались. Падали, как лопнувшие ремни, обвисали устало."
"Тимофей в это время думал о своем. Всю ночь не мог уснуть. Сказалось потрясение.
Ведь все время, прожитое в тайге, он словно бродил в сказке. Каждый день прибавлялся пушняк в мешке. Потом, когда их стало три, набитых до отказа соболями, норками, куницами, он грезил по ночам.
Мечтал, как заживет на материке. Нет, он не дурак, он не загнал бы мех оптом спекулянтам, перекупщикам иль барухам.
