Побледнела: — Кто тебя?
— Упал, — слабо отодвинул жену. И предложил коротко: — Посумерничаем, кентуха?
— Давай. Завтра выходной. — Она согласилась тут же.
— Я башли принес. Свои. Моя доля. Детям надо. Они растут. Пусть в грамоту пойдут. В начальство. Чтоб в люди вышли. И жили б по-человечьи. Без нужды. Вот, возьми, — вытаскивал деньги на стол. — Прибери их. Детям сбереги. Хоть один прок будет от них.
— Откуда взял? — изумилась баба.
— Да не отнял, не убил, не ограбил. Мои они, от прошлого. Не мне, так все равно в пользу не пошли бы.
Не в крови они, не заплаканы и не прокляты. Не бойся, — успокаивал Горилла бабу, испуганную, растерявшуюся перед кучей денег. — Бери. Да на детей трать. Чтоб лиха не знали. Прирос я к ним. Словно к кровинам своим. Они меня, корявого, отцом назвали, Сами. Это мне в радость. Знать, для них, чистых, не совсем уж я пропащий. Дети человека не по трепу, сердцем чуют.
Ольга унесла деньги, сунула в сундук на дно. Когда вернулась, сказала, где спрятала.
— Чего колешься? Я не прокурор.
Помни, Оля, я фартовый. Не за башли спрошу. Они — пыль. Ты — моложе меня. Разлюбить можешь. Другого приласкать…
— О чем ты, Гриша! — И баба, молчавшая о своем горе, призналась во всем мужику.
— Не погиб, значит? А коль вздумает фраер вернуться к детям?
— Да не нужны мы ему, Гриша. Ни дети, ни я. Когда уезжали, он мимо прошел. Не оглянулся, не спросил. Он даже адреса не знает. И я — не сума переметная. Ты мой муж. От него и сердцем отвыкла. А дети его совсем не знают. Чужой он им.
Верно, правду говорят, не тот родной, кто родил, а кто выходил…
— А что, если я детей на себя запишу, когда свободным стану?
— Это тебе решать. Ты и незаписанный отцом стал. Вон как Нюрка тебя любит. Спать не хотела, тебя ждала. Сережка к ужину ждал. Переживали, — призналась баба.
— Добрые они, путевые кенты… — Осек себя Горилла и поправился: — Дети, говорю, у нас с тобой файные…
— У нас с тобой? Дети? — Ольга расплакалась на Гришкином плече.
Кто-то называл его бандитом, вором, уголовником.
А он ее ребятишек признал своими. Родной отец отказался. Не навестил. Забыл их. А Гришка родными считает. Вон в бараке был. А вернулся домой. К ним. В свою семью, лила баба на мужичье плечо слезы радости,
А Гришка испугался — неужели опять обидел ненароком? И гладил спину, уговаривал:
— Потерпи малость. Вот соскребу внутрях чертову шерсть, вовсе человеком заделаюсь. Ну, не все враз. Не торопи. Шустро дела делаются, да ходки длинны. Авось не вовсе я пропадлина.
