И даже частенько втихаря жалела, что отдала родному предприятию четверть века вместо того, чтобы работать тут, в больничке. И сытно, и людям опять же от нее польза.
Люди попадались всякие разные. И добрые, и злые, и щедрые, и жадные, и отзывчивые, и равнодушные. Но случалось, что натыкалась она и на таких, которых осторожно называла про себя извергами. Это просто не люди были, а гады какие-то. И все им не так. И судно не так подала, и швабру не там оставила, и дверью громко стукнула. И вот выписываются, да, продуктов из тумбочки выгребут страсть сколько.
И вот вместо того, чтобы ей отдать или еще кому одинокому оставить, возьмут и выбросят все. Она даже ахнула однажды, обнаружив целый килограмм мандаринов в женском туалете в мусорной корзине.
— Не люди, изверги! — шептала она, перемывая мандарины под струей горячей воды. — Разве же можно такому-то добру пропадать…"
"Ну а в основном ее, конечно, любили. И больные, и персонал. Отзывчивой она была, не склочной. Если и хотела какого-то дополнительного вознаграждения за свой тяжелый труд, то молча хотела, не требуя.
И не поджимала недовольно губы если не находила в людях понимания.
Девица, которую положили неделю назад в седьмую палату, невзлюбила ее, кажется, едва на нее взглянула. Без конца ворчала, придиралась. Заставляла перемывать полы в палате и брезгливо морщила нос, делая вид, что принюхивается. А Елизавета Владимировна точно знала, что от нее ничем таким не пахнет. Она каждую смену надевала чистое белье и чистую спецодежду. А косынку каждый день стирала, крахмалила и гладила.
Так эта вредная девка заявила сегодня, что от Елизаветы Владимировны их палата насквозь провоняла потом. И так смотрела гадко и надменно, что бедная старая женщина не выдержала и расплакалась в своей коморке.
— Лиза! Лиза, да вы что это удумали? — сграбастала ее огромными ручищами сестра-хозяйка, с которой они давно подружились. — Стоит из-за этой дуры слезы лить?
— А чего она? — всхлипнула Елизавета Владимировна. — При всех! Таким тоном! Вы же знаете, Марина, что я вся накрахмаленная.
Вся чистая! Как же так можно-то?..
— Хватит плакать, возьмите-ка лучше шоколадку. И скушайте. Жизнь сразу слаще покажется.
Марина вложила Елизавете Владимировне в руки презентованную ей десять минут назад шоколадку, ободряюще шарахнула ей огромной лапищей по спине и сделала широкий шаг в сторону двери.
— Не обращайте внимания на нее, Лиза. Ее вообще от нас завтра переводят.
— Да? Куда? — Она даже радоваться боялась преждевременно.
