У Морозовой телефон начинается с тех же цифр, что и наш – 151, затем 62, именно столько было моему отцу, когда он умер, потом 13, чертова дюжина. Теперь перейдем ко второму номеру 168-51-75. Что мне напоминают эти цифры? Господи, как просто, это же годы жизни великого немецкого композитора Иоганна Себастьяна Баха 1685–1750, отбросим ноль и получим нужный телефончик! Страшно довольная собой, я хихикнула, похоже, не зря лезла через забор.
Женя повернулась ко мне:
– Сыр, масло, хлеб… Понимаешь, сыр, масло, хлеб, бу-тер-брод… Будешь?
Я закивала и ткнула пальцем в чайник.
– Молодец, – одобрила медсестра, – кушай, жуй медленно, аккуратненько, куда такой кусище в пасть тянешь!
Боясь выпасть из роли кретинки, я сделала огромный глоток чая и чуть не заорала, ощутив крутой кипяток. На глазах выступили слезы.
– Беда с тобой, – вздохнула Женя и налила чай в блюдечко, – пей спокойно, не жадничай, никто не отнимет.
Спустя полчаса она привела меня в комнату, где на двери висела табличка: «Палата интенсивной терапии».
– Ложись, – велела Женя, указывая на железную койку, окруженную аппаратами, – ничего не трогай, поняла?
Я кивнула. Но медсестра решила на всякий случай припугнуть идиотку до полной отключки.
– Это страшные вещи, все под током, только прикоснешься, убьет.
Я скосила глаза, увидела, что ни один из штепселей не воткнут в розетку, и постаралась изобразить крайнюю степень ужаса.
– Ну, ну, – успокоила меня Женя, – не трясись, сами эти железки на тебя не прыгнут.
Укладывайся, вот одеяло.
Вымолвив последнюю фразу, девушка ушла, не забыв повернуть в замке ключ. Я полежала пару минут, борясь со сном, потом слезла с койки, прихватила одеяло, распахнула окно и выскочила наружу. Хорошо еще, что тут не было решеток, хотя, с другой стороны, ну зачем они в палате реанимации, там клиенты лежат тихонько, опутанные трубками.
Замотавшись в одеяло, я понеслась назад и на этот раз преодолела забор без каких-либо трудностей. Одеяло пришлось бросить у подножия решетки, зато напрочь разорванную куртку я отцепила и прихватила с собой.
Сами понимаете, что домой я попала в четыре утра. Вошла тихонько, не желая будить Капу, и наткнулась на старушку, громко рыдающую в прихожей.
– Что случилось? – перепугалась я.
Увидеть плачущую Капу было так же странно, как услышать поющую Плисецкую.
– Люся умерла, – пробормотала Капа.
– Как??
– Не знаю, вернулись с Левой домой, а она лежит без движения.
Из кухни вышел Лева.
