Из дверей выбежала в грязь женщина лет тридцати пяти — сорока и застыла, напряженно вглядываясь в угрюмые лица всадников. Клинох сидел в седле, открывая и закрывая рот, но не произнося ни звука. Сил спешиться у него, похоже, не оставалось. Моргана первая сумела нарушить болезненное молчание, словно параличом сковавшее всех присутствующих. Она легко соскользнула с седла, бегом, разбрызгивая подошвами грязь, пересекла двор и схватила женщину за руки.
— Брейтна… — выдохнула она, и голос ее сорвался.
— Он мертв, да? — пронзительно выкрикнула королева Стрэтклайда.
Тяжелые пряди огненно-рыжих волос тут же намокли под дождем и прилипли к лицу, но даже сквозь эту гриву было видно, как побледнело ее веснушчатое лицо. Такой же веснушчатый Клинох, белый как смерть, так и сидел изваянием в седле, явно не зная, как утешить охваченную горем мать. Моргана осторожно убрала мокрые волосы с лица королевы Стрэтклайда и заглянула в полные слез глаза.
— Поверь, Брейтна, я скорблю вместе с тобой, ибо тело мужа моего тоже не предано еще земле, а сыновья мои еще слишком малы, чтобы хранить опустевший трон.
Твой Клинох отважно бился в том бою, Брейтна. Он будет править Стрэтклайдом мудро и не допустит, чтобы кто-то причинил зло тебе или твоим родным.
Рыжеволосая женщина со всхлипом упала в объятия Морганы. Две королевы обнялись, плача, а дождь продолжал поливать их, безучастный к их горю. Сам того не сознавая, Стирлинг очутился на земле и увел женщин в дом, почти неся Брейтну на руках.
— Присмотрите за лошадьми! — бросил он через плечо; очнувшийся Клинох бросился за ними, на бегу созывая слуг.
В зале королевских аудиенций было на несколько градусов теплее, чем на улице: дом явно строился кем-то, имевшим представление о римских системах центрального отопления, но не более того. Голые каменные стены никто даже не пытался оштукатурить или тем более расписать; правда, большая часть их закрывалась шкурами, что тоже служило своего рода утеплителем. На вбитых в камень медных кронштейнах висели масляные светильники.
Примерно в центре длинной стены располагался открытый очаг, наиболее откровенная неримская деталь интерьера. В очаге полыхал уютный огонь. Почти двухметровая груда тлеющих углей излучала блаженное тепло, тогда как дым уходил в узкое отверстие в потолке.
Рыжеволосый мальчуган лет пяти таращил на них глаза, сидя у очага в окружении раскиданных игрушек. При виде рыдающей матери он тоже заревел.
