Спустили меня со второго этажа по широкой мраморной лестнице в просторный вестибюль, заставленный носилками со стонущими свежими ранеными с крайнего санитарного поезда, которых оформляли шустрые санитары, а дирижировавший этим действием седой фельдшер распределял увечных воинов в очереди на операцию или перевязку.
На дворе было хорошо. Главное воздух свежий, который можно было вдохнуть полной грудью, после тяжелого амбре госпитальных коридоров. Для меня, почти три недели проведшего в помещении, которое не проветривали, это было восхитительно.
Мороз отпустил. С пасмурного неба падал редкий пушистый снежок. Статуи в дворцовом парке, замотанные по сезону в мешковину от мороза и заваленные снегом превратившись в нечто футуристическое по форме вызвали мою улыбку.
У парадного подъезда стояла запряженная парой больших вороных рысаков черная карета с зашторенными окнами. Кучером на ней восседал какой-то имперский кирасир в серой шинели и черной лакированной кожаной каске. Оказалось что это персональный транспорт для меня, которого на парадной лестнице дворца сдали как груз, по описи, бывший часовой еще двум таким же кирасирам с палашами в никелированных ножнах.
Мне вежливо помогли сесть в карету. Сопровождающие меня кирасиры погрузились в нее же. Один сел рядом со мной со стороны моей здоровой руки. Другой напротив.
Как только хлопнула дверь, свистнул кнут, и карета, дернувшись, тронулась с места и довольно ходко пошла.
– Шторку откройте, ефрейтор, – попросил я старшего по чину из сопровождающих кирасир.
– Не положено, – буркнул тот в ответ.
Ладно, думаю, посмотрим, что дальше будет. Уверен, что няня Иза сегодня же сообщит Плотто что меня перевели. Обязательно. Я все еще надеялся, что капитан – лейтенант найдет возможность встретиться со мной.
Ехали недолго. Слышал только обычный уличный гул, да как за каретой громко стукнули, закрываясь, массивные сворки ворот.
– Приехали, – сказал ефрейтор.
– Как называется это место? – спросил я.
– Городская тюрьма, – ухмыльнулась его наглая рожа.
– Самая для вас подходящая санатория.
Ключ со скрежетом провернулся в оббитой оцинкованном листом двери, я остался один и смог осмотреться. Камера как камера. Комната три на три метра с высоким потолком и стенами крашеными немаркой коричневой краской. Высокое окно – выше человеческого роста забрано в решетку. Железная кровать. Матрац, подушка, тонкое шерстяное одеяло и постельное белье новое чистое аккуратной стопочкой. На стене вешалка на три деревянных нагеля. Стол.
