Он успел лишь увидеть напоследок, как проваливается земля, втягивая дальний холм, и на его месте поднимается гигантский столб пыли, закручиваясь в бешеный смерч.
* * *Муха.
Муха на потолке.
Пи-ить! Как же хочется пить!
На подгибающихся от слабости ногах гном добрался до стола и приник к наполненной чаше. Он жадно глотал горькое и противное на вкус пойло, не понимая, что пьет, не зная, сколько провалялся без чувств в хижине волшебника, и очнулся лишь тогда, когда в горло ему упали последние капли.
Хольми облизнул губы и огляделся.
Первая мучительная жажда утихла, но пить все равно хотелось. На полке он увидел выставленные в ряд баклажки и с глухим рычанием бросился к ним.
Час спустя дверь распахнулась, и наружу вывалился Хольми Бракс. Но в каком виде!
Глаза гнома приобрели выражение веселое и бессмысленное. Он покачивался, с губ его срывались нелепые шуточки, перемежавшиеся смешками.
Хольми Бракс был вдребезги пьян."
"Пьян – и счастлив. Ликуя, брел он по поляне в сторону родной горы, посылая воздушные поцелуи эфиру.
Свободен! Свободен! Проклятие снято навсегда! Видать, под воздействием его пламенных речей волшебник открыл в себе новую силу. Да здравствует Радуцеус!
– Хоп! Хей! Лала! Лей! – орал гном, вступая под своды горы. – Что ни говори!
О, как обрадуется мать! Как напьются они с отцом в честь его преображения! И будут хрюкать, носясь по лабиринтам и сшибая сталагмиты!
– То ли веришь, то ли нет! Но бог тебя хранит!
Хранит, хранит гномий бог Хольми Бракса!
– Ура! – заорал гном, вбегая в зал Мактуша Увечного.
– Хоп-хей-лала…
Победная песнь оборвалась на полуслове.
Не веря своим глазам, Хольми уставился на гномов и изваяние, которое они устанавливали посреди огромной залы. Черты скульптуры показались ему знакомыми. Осознав, что он видит, Хольми подался вперед, зажмурился, дернул себя за бороду и даже топнул ногой, пытаясь проснуться. Но когда поднял веки, действительность нисколько не изменилась. Вырезанный из мрамора, на него смотрел его собственный лик.
– Вира, вира помалу! – угрюмо скомандовал старый гном. Остальные молча подчинились.
– Что это? – прошептал оторопевший Хольми. – Зачем это?
К нему, тяжело ступая, подошел Грум. Обычно веселое его лицо было сурово.
– Памятник тебе ставим, – уронил он. – В натуральную, значит, величину. Четыре дня тебя не было видно. Думали, помер.
Хольми снова протер глаза и похлопал себя по ушам, надеясь избавиться от морока.
