— Привет, дочка! — я направляюсь к лестнице, но отец окликает меня: — Как прошел школьный день?
— Отлично.
— И все? Больше ничего нам не расскажешь?
Больше? А что рассказать больше, если с виду действительно ни к чему не придраться?
Я снимаю со спины рюкзак и расстегиваю куртку, пересекая холл и часть гостиной.
— Нет, не расскажу. Я лучше пойду к себе.
— Постой, Эшли! — Патриция окликает меня и подходит к лестнице, когда я начинаю по ней подниматься. — К шести вечера к нам приедут мэр Болтон с супругой и еще одна влиятельная пара конгрессменов от нашего штата.
Предполагается домашний ужин, и я предупреждала о нем заранее. Надеюсь, ты оденешься и спустишься к гостям?
— Нет, Пэйт, извини, но я не смогу.
— Почему? Ты плохо себя чувствуешь? Для нас с Брайаном это крайне важно.
Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Смотрю на мачеху.
— Эшли? — с нажимом произносит отец. — Это всего лишь ужин, с которого ты в любой момент сможешь уйти. Ну, что тебе стоит, дочка?
Мне ничего не стоит, и дело вовсе не в моем самочувствии, а в том, что я не хочу никого видеть.
И тем более незнакомых мне людей, которым должна улыбаться, быть вежливой и поддерживать с ними не интересный мне разговор, даже зная, что являюсь частью жизни мачехи и для нее это важный шаг — всем открыто представить свою семью. В любой другой раз я была бы рада ее решению, но невозможно изображать радость, не чувствуя ее в себе. Как невозможно докричаться до глухого, если он смотрит в другую сторону.
— Извини, Пэйт, — повторяю, обращаясь к мачехе.
— Я не смогу быть приветливой с гостями и только все испорчу, даже зная, что для тебя это важно. У меня была трудная неделя и все, чего я хочу — это уйти к себе и никому не мешать.
— Но, Эшли…
— У вас есть идеальная Кэтрин! Я уверена, с ней не будет никаких проблем!
— А как же ты?
— А мне вам сначала придется научиться доверять и только потом садить за стол. Иначе… еще влезу локтями в суп! Будете потом за меня краснеть!
С прошлой субботы мы с родителями так и не поговорили.
И не потому, что они не пытались, а потому, что ничего не вышло. К разговору ультиматумов я не привыкла, а кричать в глухую стену не видела смысла. И объяснять ничего — тоже. Каждый человек рождается с правом голоса и правом совершать ошибки. Жить не по указке и любить не по правилам. Смотреть в ту сторону, в которую он хочет, и идти собственным путем. Если у него отнять право быть собой, то что ему останется?
Правильно, то, что сейчас оставалось мне — просто уйти.
