Охереть, влюбился вот в это все. И люблю, что заставляю Лори страдать, и так люблю его самого.
Я весь взмок, хватаю ртом воздух, а сердце так и бухает в груди, и даже не знаю, кончу сейчас, или засмеюсь, или заплачу, или… или…
Разворачиваюсь боком, подбираю ближе плетку и со всей дури обрушиваю ее на Лори, запускаю в него хвостами, словно пригоршней игл. Он дергается и вскрикивает одновременно с такой силой и беспомощностью. Этот скованный цепями мужчина, который для меня терпит боль, который ради меня не боится быть слабым или не стыдится бояться.
Самый смелый, самый сильный, самый красивый из всех, кто мне когда-либо встречался."
"А затем я отбрасываю плетку и обвиваю его руками, прижимаюсь ко всем горящим и саднящим местам, что сам же оставил на его теле, а он так отчаянно выдыхает: «Да-а, боже, Тоби, коснись меня, пожалуйста», что я и слышу-то только потому, что и сам думаю о том же. И целую, кусаю, впиваюсь в него ногтями, и малость даже по-настоящему плачу, но это такие хорошие слезы, что ли, и Лори шипит от пролитой на его ободранную кожу соли.
Но все равно вжимается в меня, все равно подается навстречу прикосновениям и отвечает на мою мешанину всхлипов и рычания одними «пожалуйста», и «да», и «Тоби».
Самое странное, что несмотря на фонтан слез, мне совсем не грустно. Из меня просто так и льются все эти чувства — буйно, неистово и восторженно, словно именно этого я и ждал всю жизнь, и теперь все наконец-то обрело смысл. Нет, я не стал целым и тому подобная дурь — я и так им был — но куча кусочков меня теперь подгоняется друг к другу так, как не получалось соединить их раньше.
С Лори. Благодаря Лори.
Меня просто раздирает от жажды взять его, завладеть и блаженствовать от того, что он мой и так, и вот так, и в других самых разных смыслах.
Трясущимися пальцами я отстегиваю наручники. В голове смутно мелькает беспокойство о его руках и коленях, но не думаю, что он долго пробыл в такой позе, а когда говорю ему: «Вставай», он мешком повисает у меня на руках и дает приподнять и пихнуть себя на кровать.
Ни грамма сопротивления, никакой борьбы, даже ладони вперед не выставляет для подстраховки — просто падает, полностью подчинившийся, слепой и беспомощный, а его спина представляет собой полыхающее свидетельство всей моей любви и свирепости.
— Не двигайся.
Кажется, член у меня начнет извергаться, как гейзер, стоит его коснуться, но все же как-то ухитряюсь покрыть его смазкой.
А вот Лори не готовлю. Хочу, чтобы и это тоже доставило ему немного боли.
