Вот от чего меня малость потряхивает, так это не столько от самих действий — или большой вероятности облажаться — сколько от моря открытых ими возможностей и вариантов. Скажем, когда тело Лори вытянуто над моим или под моим, касаться друг друга всевозможными способами можно… вечно. А сейчас то же самое, только роль моих рук и зубов играет плетка. Я расслабляю запястье и несколько раз проворачиваю ее в воздухе просто для уверенности. А затем я… я… беру и делаю. Бью его. Бью другого человека. Лори. Мягко, потому что мы только разогреваемся, но все равно — удар есть удар.
И еще один, и еще, с такими махами снизу, от которых ремешки веером ложатся на его спину."
"Странно, но во всем этом не чувствуется ни грамма неправильного. Наоборот, ощущения… невероятные. Я, можно сказать, живу в этих взмахах, в их ритме и мягких шлепках замши о кожу. Не знаю как, но это целая вселенная — круговорот ответа, ответа, ответа, он и я, плетка и он, плетка и я, и все взаимосвязано. Но самый-самый момент — это когда хвосты достигают цели… и импульс проходит через все его тело в меня, через замшу, через рукоять, потом по моей руке и аккурат в сердце.
И мы с Лори так прямо… вместе.
Сперва кажется, что я вообще ничего особого не делаю, а потом проступают такие розоватые полоски, а потом они уже не бледнеют, а потом вся верхняя часть спины наливается краской. И ладно, положим, не бог весть какое достижение, но ведь сделано-то мной. Это я наставил на Лори своих отметин, и я сейчас там, во всей его разгоряченной коже.
И мне хочется… чтоб еще и еще.
— Как… На что это похоже? — спрашиваю я.
Потому что хочу знать все. Касаться его всеми возможными способами.
— На тепло. — Голос у Лори хриплый и непонятно как, но сосредоточенный. — На тебя.
Не совсем связно, но другого ответа мне и не надо.
Переключаюсь на восьмерки. Даже с одной рукой они получаются не так идеально, как у Роберта, но все равно в движении присутствует ритм — два жестких удара, один слева, один справа — и в тот момент, когда первый достигает кожи с таким роскошным шлепком, Лори издает сдавленный звук незамутненного изодранного желания.
Ёпт, как же я люблю эти звуки. Наверное, потому что по жизни он, на самом деле, человек тихий. Не так, как это обычно бывает, когда кто-то просто мало или негромко говорит, но прямо вот по своей сути. Все эти островки безмолвия в его душе, которые он тревожит для меня.
Когда мы вместе, я собираю его вздохи и всхлипы, приглушенные вскрики и те, которые он приглушить не в силах.
