— Это, конечно, э-э, офигенно щедро с твоей стороны, но…
— Я не закончил.
Выдергиваю от него свою руку.
— Зато я, думаю, закончил. Как тебе сказал еще вчера.
— Да мать твою. — Что-то вспыхивает в его глазах. Какая-то первобытная свирепость, которая, по идее, не должна мне нравиться. Но она напоминает о том моменте, когда я впервые увидел Лори, такого отстраненного, холодного и отчаянного. Будто он ждал, чтобы его приручили. Чтобы стать моим. Совсем не этого терпеливого взрослого, который хочет исправить мою похеренную жизнь.
— Это не жалостливая щедрость.
И он опускается на колени.
С руками за спиной, как в самый первый раз.
Из меня вырывается такой позорный сдавленный звук. Потому что Лори настолько идеален в этой позе, и я — даже усталый, печальный, растерянный и невменяемый — так его хочу, что все аж горит. А вот само вставание на колени… Не знаю, что оно значит здесь и сейчас. Вдруг он так говорит, что это все, что он может мне дать? И да, наверное, в последний раз, когда предлагал, я и не знал, как хотеть чего-то еще, но с меня хватит работать с тем, что есть.
— Лори, я…
— Это не подчинение.
— Нет?
— Нет. — Он поднимает на меня взгляд, тоже усталый, но для меня Лори никогда еще не был таким красивым, как в этот момент. Сильным, открытым и бесстрашным, как когда отдает свое тело в мое распоряжение. — Это любовь.
Тоби долго не мог ответить. Он по своей природе был таким неусидчивым, склонным к резким движениям мальчиком, что в его неподвижности всегда виделось что-то слегка пугающее.
А сейчас особенно.
Когда он только вошел, весь бледный и хрупкий в слабом утреннем свете, времени хватило только на реакцию. Но сейчас, когда ко мне вернулась способность мыслить, я начинал гадать, было ли все, что я сделал хоть в каком-то смысле… благоразумно. Не перегнул ли я палку? Этого ли он хотел? Поймет ли он? Или все мои действия — примчался через пол-Лондона, ждал в его комнате, так на него кинулся — лишь выставляли меня дураком.
Но какая разница? Некоторые поступки стоили своих последствий, какими бы те ни оказались. И потом, во всем, когда-либо сказанном или написанном о любви, я не мог припомнить ни одного случая, где ее называли бы благоразумной.
Я попытался еще раз, предлагая себя ему без стыда и сомнений, в самых простых и ясных из известных мне слов:
— Я люблю тебя.
Тоби сделал вдох, такой глубокий и рваный, что затряслось все его тело.
