За столиками сидят посетители, и перед кем-то из них стоит еда, но довольным никто не выглядит, а в дверях толпится кучка американских туристов, которые подленько так ржут, что отвратное обслуживание — неотъемлемая часть знакомства с настоящей Британией.
Да, знаю, это всего лишь кафешка, и всего лишь работа, и не моя вина, и мне не надо принимать так близко к сердцу, но все навалилось и накрыло с головой настолько внезапно, что я принимаю. Близко к сердцу, потому что если нет, то, выходит, просто просираю собственную жизнь.
Кругом все слепит и оглушает, и куда ни посмотри — везде находятся проблемы, с которыми я не знаю, как справиться, и внезапно могу думать только о том, что дед умер, а я так хочу, чтобы он был еще жив. Но и с этим ничего не могу сделать.
Я вообще ни с чем ничего не могу сделать.
Руки настолько трясутся, что даже фартук толком не повязывается, и я стою посреди кухни, как оцепенелый лось, когда внутрь вваливается Джо и сообщает, что я — безголовая и безрукая жертва аборта, которая сейчас похерит нафиг его кафешку.
И он орет и орет, громче и громче, словно ему недостаточно, что его слышат все посетители, а надо, чтобы и вся улица была в курсе. Да Лори в своей кровати в Кенсингтоне — и тот наверняка слышит. Весь, ёпт, мир слышит.
Джо заканчивает с: «Разберись, или вали, или я сам тебя вышвырну» — и отчаливает одной необъятной волной колышущегося жира и мышц, как испанский галеон на всех парусах.
Руби наблюдает за спектаклем, опершись локтями о раздатку.
— Да-а, он сегодня, эт, капитально распсиховался.
— Ага. — Я пытаюсь вести себя как будто… как будто все в порядке. Да и вообще, какая мне, на хрен, разница? Никакой. Надо только сготовить какую-нибудь жрачку для каких-то людей — и все. На одной из рабочих поверхностей телепаются клочки бумаги.
— Эй, а это что?
— Где?
— Вот! — тычу пальцем я.
— А, эт заказы, солнц."
"Я лихорадочно их перебираю, словно потерпевший кораблекрушение моряк в поисках послания в бутылке.
— Какие из них первые? С каких столов?
— Ой, я уже забыла.
Сорьки. — Она рассеянно пожевывает кончик пряди своих волос. И меня серьезно распирает от желания выдрать их у нее изо рта.
— Ладно, — говорю я, не узнавая собственного голоса. — Ничего. Только… посади тех американцев.
— Которых?
— Блин, Рубс, тех, что, ёпт, в дверях стоят.
Она ме-едленно разворачивается.
— Ой, да, лол.
— Слушай, давай, посади их за шестой.
— Шестой это где?
— Посади хоть куда-нибудь. Просто посади уже.
