— Не, со мной он был хорошим, но его дочь, в смысле моя бабушка, прадеда ненавидит — то есть ненавидела — потому что он очень строго обращался с ней в детстве. Бил и все такое. Не специально чтобы поиздеваться, нет, просто его самого таким вырастили.
— А тебя он… — Я не знал, как закончить этот вопрос и что делать с ответом.
— Нет, ты что. Никогда. Меня — нет.
По телу прокатилось облегчение, и я почувствовал себя лицемером. Как сильно я реагировал при мысли о том, что другие люди могли ранить Тоби, и как заметно слабее, когда это было моих рук дело.
Он невидяще разглядывал чай.
— Бабушка очень рано вышла замуж, только чтобы сбежать от него, и потом не подпускала его к маме, когда та родилась. Но когда она — мама, в смысле — забеременела, и ее выгнали из дома, дед вдруг оказался тут как тут. Ей помогал, со мной возился. Он надевал такую… переноску, которую цепляешь к груди, и везде меня таскал, как обезьянку.
Я вытянул руку и отлепил пальцы Тоби от кружки.
Он не возражал, когда я забрал ее и отставил в сторону, просто схватился вместо этого за мою ладонь.
— Люди меняются. В этом нет ничего плохого или странного.
— Ну да, наверное. Ему сделали операцию где-то в шестидесятых или семидесятых. Его ранило под Дюнкерком, и шрапнель попала в сердце, так что тогда один доктор специально приехал аж из Штатов, чтобы ее вытащить. Часов девять заняло где-то, а у деда остался такой огромный шрамище через всю спину и грудь.
Все думали, что он умрет. Мама считает, что его именно это и изменило.
— Разве важно, что?
Пару секунд он молчал, а затем пожал плечами:
— Нет, наверное. Сейчас уж точно.
Я и не представлял, что видеть Тоби в этом состоянии — таким неуверенным и печальным — окажется настолько трудно, но он все равно оставался моим мальчиком, моим Тоби, все равно был полон света. Его фигура так и представлялась на каком-нибудь кладбище — черное пятнышко под серым небом. И в тот момент мне следовало стоять рядом.
Он не должен был оплакивать прадеда в одиночестве. Я ненавидел себя за то, как его подвел.
— Плохое обращение с другими не меняет того факта, что тебя он любил.
— Нет, я знаю. Просто… — пальцы Тоби сжали мои — …как-то одиноко получается."
"Я сглотнул, и вина, стыд, боль и любовь переплелись внутри, словно мочалка из проволоки, до такой степени, что даже не знал, как все это вынести или удержать в себе.
