Я не знал, как лучше ответить, и просто откашлялся — обрадованный, смущенный и слегка ошарашенный. А что тут скажешь? «Ты мне тоже»? Потому что он взрывал — своей честностью, игривостью и неожиданной силой."
"— А знаешь, что еще мне взрывает мозг? — спросил он.
— Что?
— Просто жизни других людей. Какие они иногда охеренно настоящие. Возьми хоть моего прадеда. Он воевал и тоже не считает это какой-то храбростью с его стороны, потому что он тогда просто должен был, понимаешь?
Голос Тоби слегка осип. Я гладил его по волосам, пропуская сквозь пальцы разметавшиеся прядки, и он продолжил:
— Мы раньше каждый год вместе отмечали годовщину окончания Первой мировой…
— Раньше?
— Ага.
Сейчас у него здоровье уже не позволяет. Прошлый год пришлось пропустить. Просто посмотрели по телику. Мы не вот религиозные и все такое, но всегда ходили на службу с его армейскими товарищами. И у меня внутри все… сжималось так… когда я смотрел, как они медленно, с палочками, ковыляли в храм, и каждый год их было на одного-два меньше.
Такие слабые и… настолько отважные старики. Понимаешь, о чем я?
— Понимаю. — Я поцеловал его одними губами и все равно почувствовал вкус соли. Он с не самым тихим хлюпаньем втянул носом воздух где-то в районе моего воротника.
— Однажды весь отряд деда в Африке распался — кого убили, кого оттеснили — и их осталось только трое, и они, все умирающие от голода и побитые, пытались прорваться к своим. Но между ними и Британской армией было целое заминированное поле, и двое других сказали типа: «Ну все, занавес».
Но дед им такой ответил: «Ни за что. Я из полка Джейкоба, и я первый буду у стены, когда немцы нас нагонят». И он просто взял и провел их через все… все, на хрен, минное поле, понимаешь? Пацан из Ист-Лондона, чье имя, кроме меня, никто и не вспомнит.
О господи, Тоби, мой Тоби. Я крепко его обнял, хотя, на самом-то деле, чувствовал, что это как раз он меня обнимает. Окружает собой и своей глубокой и неистовой любовью.
— Тоби…
— Да?
Что?
— Пойдем в кровать?
Он моргнул, и мокрые ресницы пощекотали мне шею.
— И ты еще спрашиваешь. Да не вопрос.
Мы выпутались из рук друг друга, встали — в моем случае с легким хрустом. Я протянул ладонь, он ее принял, и вдвоем мы поднялись наверх.
Я раздел его, уложил и накрыл своим телом, а он согнул ноги в коленях и обхватил ими меня.
— Мне кажется, я никогда не сделаю ничего невероятного.
— Ты и так уже невероятный, — были последние внятные слова, что я ему сказал тем вечером.
