Все чистенькое и в светлых тонах, а днем комната наверняка залита светом из тех больших полукруглых окон. Интересно, это тут он сидит летними вечерами, весь лоснящийся и золотистый, как лев, что притворяется прирученным?
Господи, как хочется увидеть его голым.
Но мы даже не разговариваем, просто стоим на продиктованном приличиями расстоянии друг от друга посередине этой великолепной комнаты, и я понятия не имею, что творится у него в голове.
Наконец он прерывает молчание, потому что я это сделать не в состоянии.
— Можем продолжить, где хочешь. — Такой спокойный, как будто это нормально. Видимо, для него так оно и есть. — Кроме моей спальни и запертой комнаты на верхнем этаже.
— Ясненько, Синяя Борода.
— Извини. Просто я ей уже не пользуюсь.
Я не собираюсь спрашивать про спальню. Зачем? «Не прыгай выше головы, Тоби». И честно не знаю, полагается ли мне обойти весь дом в поисках подходящей дрочильной зоны. Вот так ему и надо, если б я остановился на чем-то странном, типа кладовки, или туалета, или погреба.
Вместо этого я внезапно спрашиваю:
— А как же твой ковер?
Агх!
«Только не смейся, только не смейся».
Но он спокойно смотрит мне в глаза, и я вдруг вспоминаю, почему он мне так понравился.
— Ковер меня не заботит.
— Может, здесь тогда?
«У тебя в зале. Господи. Чтоб меня. Ну что за хрень?»
Он кивает и идет задернуть шторы.
Пусть и не в спальне, но все равно становится очень интимно, как будто мы заперты в нашем личном мирке. В комнате есть регуляторы яркости, с которыми даже люстра светит приглушенно, мягко так.
Волшебно, и он снова встает на колени — для меня, только для меня. И это даже лучше, чем в тот раз.
Лучше, но все равно совершенно недостаточно.
— Хочу посмотреть на тебя голого.
«Ё-мое, это что, я сказал? И правда я. Блин, перегнул палку. Вечно перегибаю».
Он секунду медлит, как будто обдумывает или хочет отказаться, и я даже понять не могу, против он или не против, а еще я совсем не представляю, что делаю, и вообще, похоже, коряга во всем вашем бэ-дэ-эс-эм, но мне та-ак хочется, что уже все равно.
Но тут он снова поднимается. И начинает раздеваться. Раздеваться. Рубашку расстегивает. Его руки подрагивают, и мне от этого так хорошо. Охерительно хорошо.
И его тело — ух ты. Не качок, но для меня они все равно выглядт какими-то дутыи, и все время хочется подойти и сказать: «Чувачки, ну хватит уже. Съешьте печеньку». Но он сильный и подтянутый без пугающих перекачанных мышц.
