Наверное, с Зойкой, соседкой по нарам, так же было, когда она ухватила табурет и поперла с ним на своего Федьку.
Ольга накинулась на Стаса, метилась в лицо – разбить в кровь, выбить из него всю эту блажь, чтобы узнал, чтобы вернулся, чтобы снова стал собой прежним. Она кричала – сипло, надрывно, как никогда в жизни. Она такие слова выплевывала ему в лицо, каких сроду не то что не говорила – знать не знала. Всю тюремную словесную грязь, всю мерзость пустила в ход.
– Я ж за тебя срок мотала! За тебя! Ты… ты! Гнида ты! Поскребыш!
Он испугался.
Женщина, которая била его по лицу, была не его женой. Она выкрикивала такое, чего он ни в армии, ни в гараже сроду не слыхал. Слава богу, домой не пустил, слава богу, замки поменял вовремя… Пригрел змею на груди. Права маманя…
Поймал ее руки – тонкие, но, зараза, цепкие. Всю щеку раскровенила, сука бешеная.
– А ну! Осади! Тихо, тихо! Научилась там, среди зэков, руками-то махать! Тихо, ну!
Смазал по щеке – в силу, всерьез, чтобы в себя пришла.
Она схватилась за щеку, сразу сникла, перегнулась пополам, заскулила.
– Стасенька, милый, не бросай меня! Что я буду делать?! Куда я пойду?! И… Миша с Машей…
Плюхнулась задницей в грязь, сидит, раскачивается, сопли в три ручья – смотреть тошно. Ну что за женщина? Нельзя как-то красиво все сделать, что ли? Просто разойтись по-хорошему, вот без этого всего? Художница, блин, а устроила… Хуже бабы базарной, честное слово! Надо же как-то… Ну, гордость иметь, что ли…
Нет, Стас – парень не злой.
Похлопал ее по плечу по-доброму:
– Ну-у, завела! Водопад! Нормально все. Устроишься где-нибудь, работать пойдешь. Не всю жизнь за моей спиной-то!..
– Я за тебя… срок получила.
– Невелик срок – семь месяцев. Все правильно я тогда решил. Тебя-то отпустили, а меня бы по полной закатали! Ну, я поехал. А ты к детям не лезь. Что их зазря расстраивать! Маша Зину мамой зовет. Миша тоже привыкнет. Ты их только того… не беспокой. Денег дать тебе – на автобус там, на все дела?
Ольга поползла по асфальту, вцепилась в брючину – ну чисто репей.
Господи! Ну сколько можно устраивать народный театр?! Стасу сделалось противно.
– Стас! Не уходи!
Осторожно выпростал ногу, штанину отряхнул. Достал бумажник, отсчитал четыреста рублей, потом подумал и добавил еще сотню для ровного счета. Больше мелочи в бумажнике не было, и Стас с сожалением подумал, что вот придется теперь на заправке разменивать пятитысячную купюру.
