У нее каштановые, немного волнистые волосы и голубые глаза. Она не любит готовить еду и печь, зато любит ее есть, в особенности булочки, печенье и ванильное мороженое.
В Бьянке мне нравится очень многое. Я не могу обо всем написать, потому что на бумаге не хватило бы места, даже если бы лист был таким же большим, как банное полотенце или как пол в моей квартире. Но есть три вещи, которые мне нравятся сильнее всего."
"Первая: Бьянка почти всегда веселая и любит все делать вместе – работать в огороде, ходить на прогулку или смотреть фильм ужасов.
А если мы смотрим страшное кино, она никогда не пугается и не зажмуривает глаза. Наоборот, она говорит: «Винсент, это все не по-настоящему. Тебе не стоит бояться».
Вторая: У нее очень красивые груди, особенно когда она лежит на спине.
Третья: Она так же сильно любит меня, как я люблю ее, а это очень важно, потому что плохо, когда один любит другого больше.
Мы стали друг другу нравиться два года назад, но стеснялись признаться в любви еще целый год.
– Ты мне нравишься, – сказала Бьянка однажды, когда мы сидели в телезале и перебирали бисер – Бьянка любит бисер.
Я ничего не ответил, потому что сразу занервничал и вспотел, а Бьянка к тому же не очень хорошо понимает язык жестов. Но в тот же вечер я написал ей письмо.
Ты мне тоже нравишься. Мне кажется, я в тебя влюблен. А ты любишь меня?
После этого мы стали парой.
Через некоторое время Бьянка переехала в мою квартиру, где есть ванная, спальня с кроватью, а еще синий письменный стол и окно с клетчатыми занавесками.
Если выглянуть в него, виден наш огород, хоть сейчас там только земля и нет никаких овощей – ведь на дворе зима и почти все растения спят.
Из-за того, что Бьянка плохо понимала язык жестов, иногда, пока никто не видит, я разговаривал с ней шепотом. Шептать – не то же самое, что разговаривать, так что это вовсе не значит, что я снова стал говорить.
– Ты чудной, – засмеялась она. – Ты же умеешь разговаривать, почему общаешься знаками?
Я ничего не ответил, объяснять пришлось бы слишком долго.
Нам пришлось бы просидеть несколько дней или даже недель, пока я рассказал бы ей все про папу Самира и про Ясмин. К тому же я не хотел этого, потому что когда я о них вспоминал, мне становилось трудно дышать, а ладони и руки начинало покалывать, как будто кто-то впрыснул мне в кровь газировку.
Но иногда я ничего не мог с собой поделать и все равно думал о них. Тогда мне становилось грустно и приходилось звать Мимми.
