Я все же считала его немного привлекательным: он был высок, с хорошей фигурой и коротким ежиком светлых волос, кончики которых после лета становились практически белыми. Кожа у него была загорелая, а брови немного выгорали на солнце, как и волосы. Улыбка Казимира была самоуверенной, а осанка – чванливой. С самооценкой у него был полный порядок.
– Заходи в пятницу вечером, – однажды, когда по дороге домой из школы я столкнулась с ним в лесу, бросил мне он. Это было за неделю до вечеринки.
– Не знаю, смогу ли, – ответила я, остановившись, потому что Казимир загородил узкую тропинку передо мной.
– Конечно сможешь."
"– Может быть, – я сделала шаг вперед, чтобы он подвинулся в сторону. Но он остался стоять, засунув руки в задние карманы джинсов и ухмыляясь.
Я попятилась.
– Будет круто, – продолжал он. – Много выпивки. Может, немного покурим.
Я взглянула на него, слегка сдвинув брови. Неужто такой кадр, как Казимир, курит траву?
– Мне пора, – сказала я, делая шаг в сторону зарослей черники, чтобы обойти его.
Черника путалась в ногах, под моей тяжестью одна веточка сломалась и хлестнула меня по икре.
Казимир отступил с тропы в сторону, снова оказавшись прямо у меня на пути.
Солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны деревьев, падал на его бесцветные волосы.
– Можешь подвинуться? – попросила я.
– Если ты пойдешь.
Я пожала плечами.
– Хорошо, – солгала я.
Он торжествующе ухмыльнулся.
– Начало в девять.
– Окей.
Я и не думала туда идти, мне совершенно не вперлось тусить с Казимиром и его закадычными приятелями.
Но стоило в ту пятницу вернуться домой из школы, как папа снова завел свою шарманку про математику с химией.
– Если ты не стать как следует учиться, по медицинской стезе ты не ходить, – успел он выдать, пока я стаскивала косуху и снимала кроссовки.
Мне не нравилось, когда папа говорил по-шведски. Все его ошибки чертовски резали мне ухо. Папа говорил на этом языке гораздо хуже, чем я. Разумеется, я понимала, что в совершенстве овладеть языком, если ты не вырос рядом с родителем, который на нем говорит, невозможно.
Но за каким чертом ему было разговаривать по-шведски со мной? Только лишь потому, что рядом была Мария?
Пока мы жили в Париже – пока были живы мама и Сильви, он был самым идеальным папой. Он особо никуда не вмешивался и был крут – стильно одевался, никогда не гундел про школу. А когда он о чем-то говорил, это звучало умно и компетентно, вне зависимости от темы разговора.
