Он был уверен, что какой бы менталитет ни был у человека, даже древнесамаритянский – все равно момент признания, когда выясняется, что предмет его любви отвечает взаимностью – это очень серьезный момент, способный вызвать скорее слезы радости, но никак не смех…
В другой раз на волне адреналина после очередной любовной феерии он сказал:
– Возможно, этот мир мне и мерещится, но чувства – не иллюзия. Я понимаю, звучит как бред… Пусть этот мир эфемерен, но мне не нужен тот, другой, где нет тебя! Никогда там, наяву, я не испытывал ничего подобного.
Орит, с тобой я в первый раз в жизни счастлив по-настоящему!
На седьмой день игр, перед ежевечерним застольем, Урсуса пригласил к себе Агмон. Оказалось, что у него отдельная комната с двумя большими окнами, выходящими на море.
– Хорошо у тебя, – завистливо произнес Урсус. У него, как у восходящей звезды, тоже была отдельная комната, но ей было далеко до этой. В его келью вмещалось только самое необходимое, а единственное оконце выходило во двор.
В углу гость заметил небольшую ажурную этажерку, полную толстых, на вид тяжелых свитков.
– Что это? Целая библиотека… – поинтересовался он.
– Гомер. «Илиада», – был ему ответ.
– Как это? Тут только «Илиада»?
– Да. Все двадцать четыре песни, примерно по две на свиток. Итого четырнадцать свитков.
– А почему Гомер? Неужели ты раньше не читал? Гомер же для вас как Пушкин…
Агмон пропустил незнакомое имя мимо ушей:
– Конечно читал. Раз двадцать.
– Не надоело?
– Что ты? В этой поэме вся мудрость мира. Она каждый раз открывается по-новому.
– А «Одиссеи» почему у тебя нет? Она хуже, что ли?
– Как это хуже? Как их вообще можно сравнивать?.. «Одиссея»… – он мечтательно вздохнул. – Но послушай, я на «Илиаду» полгода откладывал. Каждый свиток – двадцать денариев. Всего почти триста. Годовое жалование императорского легионера меньше.
– Ясно. Так, а зачем ты позвал меня, Агмон?
– Я хочу сделать тебе подарок. Присядь, пожалуйста.
Урсус уселся в кресло, стоящее рядом с этажеркой. «Только торшера не хватает…» – снова позавидовал он.
– Очень интересно. Какой же?
Агмон достал свиток с верхней полки. По сравнению со свитками «Илиады» тот казался совсем крошечным. Грек встал в позу и возгласил:
– Посвящается моему другу и собрату по оружию Антонию Сергиусу.
В день тот великий начала Пилатовых игр,
В память людскую что врежутся нА век,
Вышел во двор к нам наш старый ланиста
Чтобы взбодрить, на победы настроить.
«Агмон!» – обратился ко мне он и лоб свой нахмурил.
