Житинжи закричал на него страшно выпучив глаза:
– Ты врать, собака! Не хотеть идти с нами!
Лекарь спокойно ответил, не повышая голоса:
– Клянусь Гиппократом – это правда.
– Да кто же поверит иудею?! – произнес Агмон насмешливо. – Ваши клятвы работают только тогда, когда вы даете их друг другу. Обмануть иноверца для вас все равно, что вина в шабат выпить!
– Перестань, брат, – попросил Урсус. – Я сам чувствую, что он прав. Отпустите его на все четыре стороны.
Лекарь в молчании вышел."
"По плану, который они утром разработали с Хаганом, предполагалось после захвата лошадей верхом прорываться через южные, ближайшие к гарнизону турмы, ворота.
Ранение Урсуса внесло в этот план изменения. Теперь, когда легионеры наверняка уже успели вооружиться и перекрыть ближайшие к своим казармам ворота – южные и, возможно, восточные, прорываться решили через северные. Урсуса усадили позади опытного наездника, нубийца по происхождению, который до сегодняшнего дня был эквитом15, и привязали к нему веревкой.
У северных ворот в самом деле была только обычная охрана, которая и не подумала сопротивляться толпе перепачканных кровью гладиаторов.
Когда выехали за ворота и пустили лошадей галопом, Урсус вновь отключился.
В последний раз Урсус очнулся оттого, что ему в рот лилась вода и он чуть не захлебнулся.
Он лежал на горячем песке в арке акведука. Двигаться, даже ворочать головой было уже не больно, не тяжело, а ужасно, непреодолимо лень. Вокруг него стояли люди.
Хаган, Агмон, Житинжи и еще много знакомых и незнакомых гладиаторов. Лица у всех были скорбными и серьезными.
Он захотел сказать им что-то важное и ободряющее. Собравшись с силами, он произнес:
– Братья! Вы столько раз рисковали своей жизнью, что заслужили свободу. Найдите землю, неподвластную тиранам и живите на ней мирно, возделывайте ее своими руками, но не руками рабов!
Он перевел дух. Больше в голову ничего не пришло.
– Мне жаль, что я не могу идти с вами… А теперь уходите! Рождаешься один и умираешь один.
Мне не нужны свидетели.
Лица стали исчезать из его поля зрения. Последними были Агмон и Хаган.
– Прощай, друг. Я напишу о тебе эпическую поэму. Люди никогда не забудут твоего подвига! – Агмон ударил себя кулаком по левой стороне груди. В глазах его снова стояли слезы.
– Удачи тебе, мальчик, – ответил ему Антон Сергеевич.
Хаган молча встал перед ним на одно колено и сжал огромной ручищей его ладонь.
